Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Русскоязычная фантастика
      Александр Абрамов, Сергей Абрамов. Хождение за три мира -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -
нная борода лопаткой придавала ему чуть-чуть вызывающий вид. - Спешу, - признался он, нетерпеливо оглядывая площадь. - Вон идет, кажется. Лобастый автупр уже подплывал, подруливая к остановке. - Охотно уступлю вам очередь, - сказал я. - Я не спешу. - Зачем? Вместе поедем, если не возражаете. Сначала отвезем вас, потом меня. В темных его глазах мелькнуло что-то до жути знакомое. Тот же высокий, покатый, с зализами лоб, тот же взгляд, пронзительный и насмешливый. Только борода неузнаваемо изменяла лицо. Неужели же это он? ПОСТАРЕВШИЙ ЗАРГАРЬЯН Я еще раз придирчиво заглянул ему в глаза. Он. Мой Заргарьян, постаревший на двадцать лет. Но я и виду не подал, что узнал его. - Куда вам? - спросил он. Я только пожал плечами. Не все ли равно, куда ехать человеку, двадцать лет не видевшему Москвы. - Тогда поехали. Чур, не возражать - я гид. Кстати, где вы обедаете? Хотите в "Софии"? Вместе. Честно говоря, не люблю обедать один. Он и к пятидесяти годам не утратил мальчишеской пылкости. И в роль гида вошел сразу и горячо. - По улице Горького не поедем. Ее почти не перекраивали. Рванем по Пушкинской, совсем новая улица - не узнаете. Запрограммировано. Он повторил это в микрофон, добавив, где свернуть и где остановиться. Такси, беззвучно захлопнув дверь, поплыло, огибая сквер. - А как рассчитываетесь? - спросил я. - Вот в эту копилочку. - Он показал на щель в панели под ветровым стеклом. - А если мелочи нет? - Побеспокоим разменное устройство. Такси уже свернуло на Пушкинскую, похожую на Пушкинскую моих дней, как Дворец С®ездов на заводской клуб. Может быть, она была внешне иной и в шестидесятые годы - ведь подобие миров не предполагает их идентичности, - но сейчас она была иной и масштабно и качественно. Двадцатиэтажные взлеты стекла и пластика, не повторяя друг друга, вписывались в скалистый орнамент каньона, на дне которого кипел многоцветный автомобильный поток. Тротуары, как в торговом пассаже, тянулись в два этажа, соединяясь над улицей кружевными параболами мостов. Мосты связывали и дома, образуя дополнительные аллеи над улицей. - Для велосипедистов, - пояснил Заргарьян, перехватив мой взгляд. - Там же бассейны и площадки для вертолетов. Он добросовестно играл роль гида, с удовольствием смакуя мое удивление. А лобастый наш дельфин тем временем пересек бульвар, пролетел столь же неузнаваемую улицу Чехова и подрулил по Садовой к небоскребу "Софии". Ни площади, ни ресторана я не узнал. Маяковский, будто изваянный из бронзового стекла, так и блистал на солнце, вздымаясь над площадью выше лондонской колонны Нельсона. Сверкал и параллелепипед ресторана "София", играя отраженным солнечным светом, как сплав хрусталя с золотом. Ресторанный зал поражал и внутри. Привычно белые столики под старомодно крахмальными скатертями соседствовали со странными геометрическими фигурами, похожими на шатры из дождя и аргоновых нитей. - Что это? - оторопел я. Заргарьян улыбнулся, как фокусник, предвкушая еще больший эффект. - Сейчас увидите. Сядем. Мы сели за один из привычно крахмальных столиков. - Хотите стать невидимым и неслышимым для окружающих? Он что-то тронул, подняв уголок скатерти, и зал исчез. Нас отделял от него шатер из дождя, без влаги и сырости. В дождь вплетались светящиеся нити без стекла и проводки. Нас окружала благоговейная тишина пустого собора. - А выйти можно? - Так это же воздух, только непрозрачный. Светозвукопротектор. У нас в лаборатории мы применяем черный. Абсолютная темнота. - Я знаю, - сказал я. Теперь удивился он, подслушав в моем ответе что-то для себя новое. Мне надоело играть в загадки. - Вы Заргарьян? Рубен Захарович? - спросил я, уже совершенно уверенный в том, что не ошибаюсь. - Узнали, - усмехнулся он. - Значит, и борода не помогла? - Я по глазам вас узнал. - По глазам? - опять удивился он. - На газетных и журнальных портретах глаза хорошо не выходят. А где же вы меня еще видели? В кино? - Вы по-прежнему занимаетесь физикой биополя? - начал я осторожно. - Тогда не удивляйтесь тому, что сейчас услышите. Я вам сказал неправду о том, что двадцать лет не был в Москве. Я вообще не был в этой Москве. Никогда. - Я помедлил немного, ожидая его реакции, но он молчал, продолжая рассматривать меня с возрастающим интересом. - Мало того, я не то лицо, которое вы сейчас видите. Я фантом в его оболочке, гость из другого мира. Явление вам, вероятно, хорошо знакомое. - Вы читали мои работы? - спросил он недоверчиво. - Нет, конечно. У нас вы их еще не опубликовали. Ведь наше время отстает от вашего лет на двадцать. Заргарьян вскочил: - Позвольте, только теперь я вас понял. Значит, вы из другой фазы. Вы это хотите сказать? - Именно. Он помолчал, поморгал глазами, отступил на шаг. Светящаяся пелена дождя наполовину скрыла его, комически срезав часть затылка, спины и ног. Потом он снова вынырнул и сел против меня, с трудом сдерживая волнение. Лицо его словно засветилось изнутри, и в этом свечении были и сокрушающее удивление человека, впервые увидевшего чудо, и радость ученого, что это чудо совершается в его присутствии, и счастье ученого, могущего управлять такими чудесами. - Кто вы? - наконец спросил он. - Имя, специальность? Я засмеялся. - Чудно как-то говорить от имени двух человек, но приходится. Имя одно и здесь и там. Звание: профессор - это здесь, а там без званий, можно сказать, рядовая личность. И специальности разные: здесь - медик, хирург, видимо, а там - журналист, газетчик. Да еще там я моложе на двадцать лет. Как и вы. - Любопытно, - сказал Заргарьян, все еще оглядывая меня с интересом. - Все мог ожидать, только не это. Сам отправлял людей за пределы нашего мира, но чтобы здесь такого гостя встретить - об этом и не мечтал. И дурак, конечно. Ведь материя едина по всей фазовой траектории. Я здесь, и я там, вот и засылаем друг к другу гостей. - Он засмеялся и вдруг спросил совсем с другой интонацией: - А кто ставил опыт? - Никодимов и Заргарьян, - лукаво ответил я, готовый к новому взрыву удивления. Но он только спросил: - Какой Никодимов? Теперь удивился я: - Павел Никитич. Разве это не его открытие? Разве вы не с ним работаете? - Павел умер одиннадцать лет назад, так и не добившись признания при жизни. Фактически это его открытие. Я пришел к нему другими путями, как психофизиолог. (Мне послышалась затаенная горечь в его словах.) К сожалению, первые удачи с биополем пришли уже после. Мы ставили опыты с его сыном. Я даже не знал, что у Никодимова был сын. Впрочем, возможно, он был только здесь. - А вы счастливее нас, - задумчиво произнес Заргарьян, - начали-то раньше. Через двадцать лет вы добьетесь гораздо большего. Это ваш первый опыт? - Третий. Сперва я побывал рядом, совсем в подобных мирах. Потом подальше - в прошлом. А сейчас еще дальше - у вас. - Что значит "ближе" или "дальше"? "Рядом", - саркастически повторил он. - Какая-то наивная терминология! - Я полагаю, - замялся я, - что миры, или, как вы говорите, фазы, с иным течением времени находятся... дальше от нас, чем совпадающие... Он откровенно рассмеялся: - "Ближе, дальше"!.. Это они вам так об®ясняют? Дети. Я обиделся за моих друзей. И вообще мой Заргарьян мне нравился больше. - А разве четвертое измерение не имеет своей протяженности? - спросил я. - Разве теория бесконечной множественности его фаз ошибочна? - Почему четвертое? - знакомо закипел Заргарьян. - А вдруг пятое? Или шестое? Наша теория не определяет его очередности или направления в пространстве. И кто вам сказал, что она ошибочна? Она ограничена, и только. Слова "бесконечная множественность" просто нельзя понимать буквально. Так же, как и бесконечность пространства. Уже вашим современникам это было известно. Уже тогда релятивистская космология исключала абсолютное противопоставление конечности и бесконечности пространства. Поймите простую вещь: _конечное_ и _бесконечное_ не исключают друг друга, а внутренне связаны. Свя-за-ны! - скандируя, повторил он и усмехнулся, заглянув в мои пустые глаза. - Что, сложно? Вот так же сложно об®яснить вам, что здесь "ближе" и что "дальше". Я могу переместить ваше биополе в смежный мир, опередивший нас на столетие, но где он находится, близко или далеко, геометрически определить не смогу. - Он вдруг дернулся и замер, словно его веселый бег мысли что-то оборвало или остановило. Секунду-другую мы оба молчали. - А ведь это идея! - воскликнул он. - Вы о чем? - О вас. Хотите прыгнуть в будущее еще дальше? - Не понимаю. - Сейчас поймете. Я усложняю ваш опыт. Вы едете со мной в лабораторию, я отключаю ваше биополе и перевожу его в другую фазу. Что скажете? - Пока ничего. Обдумываю. - Боитесь? А риск все тот же. И там вам сорок, а не шестьдесят, сердце в порядке, иначе бы не рисковали. Я бы с наслаждением поменялся с вами, да не гожусь. Знаете, как трудно найти мозг-индуктор с таким напряжением поля? - Вы же нашли. - Троих за десять лет. Вы четвертый. И считайте, что вам повезло. Обещаю экскурсию поинтереснее полета на Марс. Подыщу вам потомка в пятом колене с таким же полем. Скачок лет на сто, а? Ну что... Что вас смущает? - Мое биополе. Вдруг они его потеряют? - Не потеряют. Я сначала верну вас обратно. Минуточку даже поприсутствуете в своем времени и пространстве, а потом очнетесь в другом. Не бойтесь, ни взрыва не будет, ни извержения, ни излучения. А ваша аппаратура зафиксирует все, что надо. Ну как, летим? Он поднялся. - А обед? - Потом пообедаем. Мы - здесь, вы - в будущем. Я подумал, что терять мне, в сущности, нечего. - Летим, - сказал я и тоже встал. ЦЕЙТНОТ Я, повторив слова Заргарьяна, даже не подозревал, что мы именно полетим. Сначала мы поднялись на скоростном лифте на крышу, где приземлялись маршрутные такси-вертолеты, а через две-три минуты уже парили над Москвой, направляясь на Юго-Запад. Панораму Москвы конца века я не забуду до самой смерти. Я все время твердил себе, что это не моя Москва, не та, в которой я родился и вырос и которую отделяют от этой незримые границы пространства - времени и двадцать лет великой преобразующей стройки. Я упрямо внушал себе это, а глаза убеждали в другом. Ведь и у нас, в моем мире, шла та же стройка в том же темпе и направлении, те же силы ее вдохновляли, ту же цель преследовали. Значит, и у нас к концу третьей пятилетки подымется такой же красавец город, может быть, даже еще красивее. Будто волшебник с киноаппаратом воспроизводил передо мной удивительную картину будущего. Я жадно всматривался, ища памятные детали, и радовался, как мальчишка, узнавая старое в новом, знакомое, но изменившееся, как изменяется юноша, достигший расцвета лет. Все знакомое сразу бросалось в глаза - Дворец С®ездов, золотые луковицы кремлевских соборов, мосты через Москва-реку, Большой театр, такой игрушечный сверху, Лужники, университет. Другие высотные здания моих дней терялись в многоэтажном каменном лесу, а может быть, их и не было. Город выплеснулся далеко за линию кольцевой автомобильной дороги, - она пролегала на месте нашей, во всяком случае едва ли с большими отклонениями, но она была шире или казалась шире, и машины, как муравьи, ползли по ней такой же широкой, редко утончавшейся ленточкой. Больше всего поражали эти масштабы и краски городского уличного движения. Радужные автомобильные реки-улицы и ручьи-переулки. Велосипеды и мотоциклы на асфальтовых аллеях, пересекавших город по крышам домов. Вагоны-сороконожки, догонявшие друг друга по ниточкам монорельсовых эстакадных дорог. А над ними порхавшие от площадки к площадке черно-желтые и сине-белые стрекозы-вертолеты. На одной из таких площадок на крыше огромного, высоченного дома мы и сошли. Самый дом я не успел рассмотреть на подлете, а первое, что бросилось мне в глаза на плоской его крыше, окаймленной высокой металлической сеткой, был широкий пятидесятиметровый бассейн с прозрачной, подсвеченной со дна зеленоватым мерцанием очень чистой водой. Вокруг теснились шезлонги, резиновые маты, палатки, буфет под туго натянутым парусиновым тентом. - Обеденный перерыв, - сказал Заргарьян, поискав глазами среди купальщиков и сидевших в буфете полуобнаженных людей в плавках и купальных костюмах. - Сейчас мы его найдем. Игорь! - вдруг закричал он. Загорелый атлет в темных, защитных очках, игравший поодаль на теннисном корте, подошел к нам с ракеткой. - Кто-нибудь есть в лаборатории? - спросил Заргарьян. - А зачем? - лениво отозвался атлет. - Они все в шестом секторе. - Установка не обесточена? - Нет. А что? - Познакомься с профессором для начала. - Никодимов, - сказал атлет и снял очки. Он совсем не походил на длинноволосого Фауста. - Что-нибудь случилось? - спросил он. - Нечто непредвиденное и любопытное. Сейчас узнаешь, - не без торжественности произнес Заргарьян. Человек с юмором, несомненно, нашел бы что-то общее в этой ситуации с моим первым визитом в лабораторию Фауста. Даже кнопку нажал Заргарьян с той же лукавой многозначительностью, и так же включился эскалатор - тогда коридор у входа в лабораторные помещения, сейчас лестница, ведущая с крыши в те же лаборатории. Она плавно поползла вниз, пощелкивая на поворотах. - Вы разрешите, - улыбнулся он мне, - я об®ясню все этому ребенку на арго биофизиков. Это будет и точнее, и короче. Я тщетно пытался понять что-либо в нагромождении незнакомых мне терминов, цифр и греческих букв. Лексика моего Заргарьяна, даже когда он увлекался и забывал о моем присутствии, так не подавляла меня: я что-то в ней уяснял. Но молодой Никодимов схватывал все на лету и поглядывал на меня с нескрываемым любопытством. Он уже не казался мне тяжеловесом и тяжелодумом; я даже подивился легкости, с какой он ринулся в уже знакомую мне "путаницу штепселей, рычагов и ручек". Впрочем, честно говоря, не так уж знакомую. Все в этом двухсветном зале было крупнее, масштабнее, сложнее, чем в оставшейся где-то в другом пространстве - времени чистенькой лаборатории. Если ту хотя бы приблизительно можно было сравнить с кабинетом врача, то эта напоминала зал управления большого автоматического завода. Только мигающие контрольные лампочки, телевизорные экраны, бессистемно висящие провода да кресло в центре зала в чем-то повторяли друг друга. Впрочем, не больше, пожалуй, чем новый "Москвич" старую "эмку". Я обратил внимание на расположение стекловидных экранов: они выстроились параболой вдоль загибающейся по залу панели, похожей на контрольную панель электронно-счетной машины. Подвижной пульт управления мог, по-видимому, скользить вдоль линии экранов в зависимости от намерений наблюдателя. А наблюдать их можно было с интересом: даже в их теперешнем, нерабочем, состоянии они то поблескивали, то гасли, то мерцали, отражая какое-то внутреннее свечение, то слепо стыли в холодной свинцовой матовости. - Что, не похоже? - засмеялся Заргарьян. - А что именно? - Экраны, - сказал я. - У нас они иначе расположены. И шлема нет. - Я указал на кресло. Шлема действительно не было. И датчиков не было. Я сидел в кресле, как в гостиной, пока Заргарьян не сказал: - Если сравнить вашу эпопею с шахматной партией, вы в цейтноте. Дебют вы разыграли у себя в пространстве. В нашем мире у вас начался миттельшпиль. Причем без всякой надежды на выигрыш. Вы сразу поняли, что никаких сувениров, кроме беспорядочных впечатлений, с собой не привезете. Иначе говоря, еще одна неудача. Сколько раз мы с Игорем были в таком положении! Сколько бессонных ночей, ошибочных расчетов, неоправданных надежд, пока не нашелся наконец мозг-индуктор с математическим развитием. Привез в памяти формулу - так даже академики ахнули! Теперь она известна как уравнение Яновского и применяется при расчетах сложнейших космических трасс. К великому сожалению, ваша память тут вам не поможет. И вот появляется спасительный вариантик: вы встречаете меня. Загорается свечечка надежды, тоненькая свечечка, но загорается. Тут торопиться надо, еще эндшпиль предстоит, а вы в цейтноте, дружище. Все мы в цейтноте. Напряжение поля на пределе, вот-вот начнет падать - и бенц! Одиссей возвращается на Итаку. Игорь! - крикнул он. - Закругляйтесь, пора! - Тут он вздохнул и добавил каким-то погасшим голосом: - Пора прощаться, Сергей Николаевич. Доброго пути! На другую встречу, пожалуй, нам уж рассчитывать нечего. Только теперь дошел до меня жуткий смысл происходящего. Прыжок через столетие! Не просто в смежный мир, а в мир совсем иных вещей, иных машин, иных привычек и отношений. На несколько часов, может быть на сутки, Гайд завладеет душой Джекиля, но обманет ли он окружающих, если захочет остаться инкогнито? Его скроет лицо Джекиля, костюм Джекиля, но выдаст язык, строй мыслей и чувств, условные рефлексы, незнакомые тому миру. Не слишком ли велик риск прыжка, вскруживший мне голову? Но я ничего не сказал Заргарьяну, не выдал внезапных своих опасений, даже не вздрогнул, когда он дал команду включить протектор. Темнота, как и раньше, окружила меня. Темнота и тишина, сквозь которую, как будто издалека, точно в густом и сыром тумане, пробивались едва слышные голоса, тоже знакомые, но почти забытые, словно их отделяла от меня уже преодоленная в прыжке сотня лет. - Ничего не понимаю. Как у тебя? - Исчезло. Что-то пробивается, но изображения нет. - А на шестом есть. Только светимость ослаблена. Ты понимаешь что-нибудь? - Есть соображения. Опять вне фазы. Как и тогда. - Но мы же не зарегистрировали шока. - Мы и тогда не зарегистрировали. - Тогда энцефалографы записали сон. Фаза парадоксального сна. Помнишь? - По-моему, сейчас другое. Обрати внимание на четвертый. Кривые пульсируют. - Может, усилить? - Подождем. - Боишься? - Пока нет оснований. Проверь дыхание. - Прежнее. - Пульс? - Тот же. И давление не повышено. Может быть, изменение биохимических процессов? - Так нет же показаний. У меня впечатление вмешательства извне. Или сопротивление рецептора, или искусственное торможение. - Фантастика. - Не знаю. Подождем. - Я и так жду. Хотя... - Смотри! Смотри! - Не понимаю. Откуда это? - А ты не гадай. Как отражение? - В той же фазе. - В той ли? И вновь тишина, как тина, поглотила все звуки. Я уже ничего не слышал, не видел и не чувствовал. ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ СТОЛЕТИЕ Переход от тьмы к свету сопровождался странным состоянием покоя. Как будто я плавал в прозрачном холодноватом масле или пребывал в состоянии невесомости в молочно-белом пространстве. Тишина сурдокамеры окружала меня. Ни дверей, ни окон не было - свет исходил ниоткуда, неяркий, теплый, будто солнечный свет в облаках. Снежное облако потолка незримо переходило в облачную кипень стен. Белизна постели растворялась в белизне комнаты. Я не чувствовал прикосновения ни одеяла, ни простыни, словно они были сотканы из воздуха, как платье андерсеновского голого короля. Постепенно я начал различать окружавши

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования