Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Русскоязычная фантастика
      Александр Абрамов, Сергей Абрамов. Селеста-7000 -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
ем, волнообразно. Под®ем - спад, некая электромагнитная синусоида. Максимум функции, и - бац! - шквал. - И каждый раз наша высадка совпадает с максимумом функции? - ехидно заметил Рослов. - Возможно. Мы же не знаем ни природы волны, ни ее параметров. Почему обязательно разумный источник? Еста Крейгер не дождался ответа. Он странно выпрямился и замер, положив руки на колени. Пухлое лицо его, обросшее русой бородкой, напряглось и застыло. Взор потух. - Что случилось? - спросил подошедший Бревер. - То, что обычно случается с человеком, подключенным к Селесте, - пояснил Рослов. - Это уже не Крейгер, а канал связи. Сознание отключено. Мускульное напряжение доведено до критического. Только почему Крейгер? - Может быть, его рецепторы в чем-то соответствуют нашим, а может быть, Селеста нарочно избрал его, как наиболее упрямого в своем неверии, - сказал Шпагин и встал. - Тише, господа. И присаживайтесь поближе. Сейчас вы услышите Селесту. Их столик окружили. - Да ведь это Крейгер. Что с ним? - Не подходите, - предупредил Рослов. - Задавайте вопросы. - Какие? Это ты, Еста? - Я не Крейгер, - послышался монотонный деревянный голос. - Вопросы - любые, какие вам нравятся. Я не ограничиваю выбора. Исключаю лишь повторные и наивные. Шум голосов взорвал паузу: - Это явно не Крейгер! - Не говорите глупостей. - А может быть, он под гипнозом? - Не теряйте времени, господа, - нетерпеливо заметил Рослов. - Задавайте вопросы. Вы слышали? Исключаются только повторные и наивные. - Что значит "повторные и наивные"? Снова раздался монотонный деревянный голос: - На ряд вопросов, какие вам хочется мне задать, я уже ответил раньше. Ответы документированы в досье, хранящемся в конторе Роберта Смайли. Наивным вопросом я считаю тот, на который, подумав, может ответить спросивший. - Почему вы говорите за Крейгера? - Употребляйте единственное число. Вежливая форма множественного излишня. - Нужно ли повторить вопрос? - Не нужно. Я ищу канал связи. - Как? - В мозгу и голосовых связках. - А точнее? - Настраиваюсь на группу рецепторов, принимающих передаваемую мысль и преобразующих ее в слова. - Телепатия? - Не знаю. - Может быть, волна, я не уверен какая... бэта, каппа, кси, пси... именно та волна, с помощью которой ведется передача? - Не знаю. - Высокоразвитый мозг не может не знать механизма своей деятельности. - Я не мозг. - Значит, самоорганизующееся устройство? - Я не самоорганизующееся устройство, так как не произвожу себе подобных. - Тогда кто? - Повторный вопрос. Вы все уже знаете ответ. Спрашивали поочередно, торопя и перебивая друг Друга: - Я не понимаю, что такое мыслящая энергия... Как и где у тебя возникает мысль?.. Какими средствами передается?.. Как "прочитывается" человеческий мозг?.. О каких рецепторах идет речь?.. Как "нащупываются" эти рецепторы?.. - Не знаю. Не знаю. Не знаю. Я как часы. Они отстают или уходят вперед, не зная, почему они это делают. - Тебе нравится имя Селеста? - "Нравится" или "не нравится" - не мои параметры. Имя точное. Селектор стабильной информации. - Почему стабильной? - Повторный вопрос. - Сколько тебе лет? - Тысячелетий. - С сотворения мира? - Я прибыл в мир уже сотворенный. - По какому календарю? - Календари менялись вместе с цивилизациями. Наиболее удобен для ответа на ваш вопрос календарь Скалигера. Этот французский ученый занумеровал все дни с 1 января 4713 года до нашей эры. По его отсчету прошло уже более двух с половиной миллионов дней. - Почти семь тысяч лет. Ого! - Селеста-7000! Ура! - Мне кажется, господа, мы ведем себя неприлично. - Селеста простит. Ему важна информация. - И все-таки я не верю. Похоже на спиритический сеанс с медиумом для легковерных. Это буркнул все время молчавший профессор Баумгольц. - Я тоже не верю, - поддержал его Чаррел. - Какой-то фокус. - Вы слышите, я не одинок, - засмеялся Баумгольц. - Вы, кажется, были футболистом в юности, герр Баумгольц? - вдруг спросил Рослов. - Судьей на поле. И не только в юности. Я и сейчас член международной коллегии судей. А что? - Ничего. Покажи им большой футбол, Селеста. Авось поверят! - Рослов выкрикнул это по-русски. И последнее, что он увидел, были не то удивленные, не то испуганные лица Янины и Шпагина. 20. "ИСТ-ЕВРОПА" ПРОТИВ "ВЕСТ-ЕВРОПЫ" Они исчезли в зеленом тумане, яркость которого усиливалась с каждым мгновением, и какую-нибудь секунду спустя он уже приобрел очертания футбольного поля, окруженного амфитеатром ревущих трибун. Они вздымались высоко к синему куполу неба и казались издали - а Рослова отделяло от противоположной плоскости амфитеатра более сотни метров - пестрой лентой, протянувшейся между синькой неба и зеленью полевого газона, по которому в непрерывном движении мелькали белые и черно-желтые полосатые майки. "Броуновское движение молекул", - мысленно усмехнулся Рослов. Сам он в черной футболке вратаря стоял, прислонившись к штанге и не тревожась за судьбу открытых ворот, - вся игра шла далеко впереди на штрафной площадке противника. Атаковала команда Рослова - белые футболки с прописной "Е" на груди: именно с этой буквы и начиналось английское слово "ист" - "восток". Даже защитники передвинулись к центру поля, стараясь предугадать направление мяча в случае ответной прострельной подачи и разрушить вовремя контратаку противника. Но полосатым футболкам с латинским "дубль вэ" на груди было не до контратаки: они едва успевали отбить мяч, посылая его без адреса то под ноги атакующих, то за боковую линию поля, откуда он снова возвращался в эпицентр урагана, бушующего у ворот "Вест-Европы". Рослов был не новичок на футбольном поле. В юности он стоял в воротах институтской команды, потом играл в спартаковском "дубле" и даже один сезон в основной команде; играл удачно, темпераментно, точно, и тренеры уже присматривались к "наследнику Яшина", угадывая в нем будущую вратарскую знаменитость. Но знаменитостью на зеленом поле Рослов не стал: на тренировке повредил колено, несколько месяцев провалялся в больницах, потерял два сезона и на поле уже не вернулся, поняв, что нельзя делить жизнь между наукой и спортом - и то и другое требовали полной отдачи. Но сейчас Рослов на поле не был Рословым-юношей, Рословым-футболистом. Он не переживал эпизод из своего прошлого, помолодев по воле Селесты на добрый десяток лет. Он был кем-то другим, для которого футбол был и профессией и жизнью. Вернее, в нем жили сейчас два человека, два спортсмена: один из фильма, который он видел вчера в "Спортпаласе" и о котором говорил Яне и Шпагину, другой откуда-то из реально существующего и почему-то известного Селесте футбольного клуба. Эта двойственность причудливо раскрывалась и в характере самого матча, в котором он сейчас принимал участие. По первому впечатлению он как будто трансплантировался из кинофильма, даже название сохранил: "Ист-Европа" против "Вест-Европы", матч двух сборных, двух скорее политических, чем географических лагерей. Вратаря, которого заместил Рослов, в фильме играл известный французский киноактер Ален Делон, играл умно, эффектно, но не очень профессионально "вратарски", что и подметил соображавший в футболе Рослов. Герой Алена Делона не поглотил его целиком, но как-то вошел в него: Рослов знал его биографию, его тревоги и радости, знал, что где-то на трибунах сейчас сидит любимая и ненавидящая его героиня, и ему тоже, как и в фильме, хотелось покрасоваться и пококетничать с мячом на вратарской площадке. Рослов знал и то, что должен умереть на последних минутах от разрыва аорты, не выдержавшей сверхнапряжения, вызванного смешением алкоголя, страха и допинга; но его почему-то это не беспокоило: знал ведь он, а не герой фильма. Да и вел он себя на поле иначе, и самый матч складывался иначе, чем в фильме, по-другому выглядели команды, по-другому играли и если повторяли какой-то матч, то уж совсем не тот, какой Рослов видел вчера на экране. И этот другой матч, в котором он тоже играл в черной вратарской футболке, он знал, только не восстанавливались в памяти ни имя города, где происходила встреча, ни названия участвовавших в этой встрече команд. Да и своего вратарского имени Рослов не помнил, только знал, что он молод, говорит по-английски и находится в расцвете профессионального опыта и таланта. Селеста подарил ему две жизни: одну искусственную, созданную кинематографом, другую подлинную, восстановленную по образцу, известному Селесте и где-то им записанному. Но в рословской черной футболке дышал, двигался и думал еще и третий Рослов - математик и кибернетик, судьба которого неожиданно перепутала его пути, перебросив из Москвы в Нью-Йорк, а оттуда на коралловый риф, где открылось миру чудо, недоступное никакому научному знанию. Этот подлинный Рослов все видел как бы со стороны, все подмечал и анализировал - и то, что происходило вокруг, и то, что скрывалось в нем или, вернее, в двух его дополнительных жизнях, впитавших чужой ему азарт игрока и наслаждение спортивным счастьем. Самое любопытное и, пожалуй, самое смешное было в том, что Рослов всех или почти всех игроков знал в лицо и даже по имени, а с некоторыми уже успел познакомиться. И это были не герои фильма и не профессиональные игроки, выхваченные Селестой из какого-то одному ему ведомого футбольного матча, а члены международной научной инспекции, прибывшие вместе на коралловый риф и только что наслаждавшиеся свежим океанским бризом, виски со льдом и сандвичами вприкуску с американским имбирным пивом. - Один - ноль ведет "Ист-Европа" против "Вест-Европы". Один - ноль. До конца второго тайма осталось двадцать четыре минуты, - повис над полем многорупорно усиленный голос диктора. Шпагина-биолога не было, а полностью подавивший его Шпагин-игрок шел вразвалочку к центру поля, окруженный друзьями в белых футболках, обнимавшими и целовавшими его, как любимую женщину. Так всегда на футбольном поле. Радость выплескивается наружу в едином душевном порыве. "Спасибо, Семен! Молодец, Семка!" - сказали бы ему товарищи, если бы игра проходила в Москве в Лужниках. Но что говорили ему здесь, Шпагин-биолог не слышал, а Шпагин-игрок думал лишь об одном: еще гол! Еще один гол в ближайшие же минуты, пока "полосатые" не оправились от шока и не ответили шквалом атак. Еще гол... Гол, гол, гол! Но что это? Свисток судьи, оглушительный рев трибун, и герр Баумгольц, каким-то чудом помолодевший и статный в своей черной судейской форме, решительно забирает мяч, тихо выкатившийся из ворот, и ставит его в трех метрах от штрафной площадки Биллинджера. Гол не засчитан. - Офсайда не было, не было! - крикнул Шпагин-игрок. - Еще одно слово, и я удалю вас с поля, - процедил сквозь зубы герр Баумгольц. Процедил по-немецки. Шпагин-биолог сразу понял, а Шпагин-игрок если и не понял предупреждения, то понял жест. Недвусмысленный жест, означающий только одно: с судьей не спорят. Гол, не засчитанный судьей, окрылил "полосатых". Пружина их развернулась по всей длине поля, не сжимаясь далее центра, и каждый ее разворот бил по вратарской площадке Рослова. "Полосатые" наступали тремя форвардами - Бертини, Спенсом и Чаррелом, понимающими друг друга с полувзгляда по наклону корпуса, по диагонали смещения, по маневренности, обещающей, как всегда, своевременную и точную передачу. Рослов уже не жил раздвоенным, принадлежащим разным людям сознанием. Селеста не повторялся. В каждом своем "мираже" он по-новому вторгался в сознание об®екта. Сейчас Рослов-математик не успевал размышлять над поведением Рослова-игрока, мир его сузился до пределов крохотной вратарской площадки, по которой били шквалы атак, а мысль вратаря экстра-класса не отделялась от мяча, чертившего хитрые кривые, и каждый раз движение тела в черной футболке разрушало стройность геометрической фигуры, намеченной мыслью и ударом противника. Два мяча Рослов взял легко, но с той легкостью, какая доступна лишь вратарю-виртуозу и о какой он даже не помышлял в спартаковском "дубле". От двух верных голов, когда он неудачно сыграл на выходах и мяч по непостижимой, прихоти игры очутился позади него у открытых ворот, от этих почти неминуемых голов спасли его защитники, отразившие удар, но даже вздохнуть облегченно Рослову было некогда: шквал атак "полосатых" не ослабевал ни на секунду. Ни одной контратаки не позволил он "Ист-Европе", ни один пас, перехваченный белыми майками, не достиг цели. - Один - ноль, - повторял диктор стадиона, - все еще ведет "Ист-Европа". До конца тайма осталось восемь минут. "Все еще ведем, хотя команда полностью прижата к своим воротам", - подумал Рослов-математик и мысленно сравнил происходящее со снятым в кино. Ничего общего. Вероятно, игра так же мало напоминала и матч, из которого Селеста извлек своих игроков. Воспроизведя основу, он позволил ей развиваться своими путями, и мираж не повторял ничего записанного ни в фильме, ни в жизни - он творил свое, не предусмотренное никакими аналогиями и закономерностями. Бывает, что судья ошибается, назначая пенальти, но у опытного арбитра, да еще в международном матче, такие ошибки редкость. Требуется мужество и решительность, а главное, непреклонная уверенность в своей правоте, чтобы назначить этот удар без защитников, одиннадцатиметровый штрафной удар. У Баумгольца не было уверенности в своей правоте, да он и не нуждался в такой уверенности. Искренне огорченный безрезультатностью атак черно-желтых, он только ждал случая, чтобы этот результат вырвать. И случай представился. Лакемайнен грудью отбил удар Чаррела, и свисток судьи остановил игру. - Рука, - сказал Баумгольц, указав на Лакемайнена, и положил мяч на одиннадцатиметровую отметку. Рослов-математик успел заметить еще одну недопустимую судейскую выходку. Баумгольц словно невзначай постучал пальцами по стеклу ручных часов. Жест предназначался приготовлявшемуся к удару Бертини и мог означать только одно: "До конца остались считанные минуты, не торопись, рассчитай удар". Больше уже Рослов не думал: двое в нем слились в одно целое, в один комок нервов, в одно напряжение мускулов, мысли и воли - угадать, не пропустить. Рев стадиона вдруг умолк, звук исчез, как в телевизоре, когда поворачиваешь тумблер, и только цветные тени беззвучно бесновались на трибунах. Да трибун, в сущности, Рослов и не видел, он не отрывался от смуглого, похожего на грузина Бертини, с которым познакомился на нью-йоркском симпозиуме и которого знал до этого как автора любопытной работы о путях формирования логической мысли у человека. Сейчас Бертини, вероятно, забыл о ней начисто, в нем, как и в Рослове, жил какой-нибудь Фьери, или Чизетти, или еще одна "звезда" из "Интера" или "Милана" с такой же певучей итальянской фамилией. Неторопливо, должно быть точно рассчитав все движения вплоть до решающего удара, Бертини побежал к пятнистому мячу, застывшему на одиннадцатиметровой отметке. Время текло почти ощутимо, как в замедленной с®емке. Бертини не бежал, а приближался этакими элегантными балетными па и, чуть-чуть перекинув корпус справа налево, уже собирался ударить. "Готовится пробить правой в левый угол, рассчитывает, что я не поверил и метнусь вправо, а он ударит, как и задумал", - мысленно подсчитал Рослов и одновременно с ударом Бертини прыгнул по диагонали влево. Выброшенные руки стиснули мяч почти под балочкой. Еще мгновение, и Рослов, ускользнув от набежавшего Чаррела, выбросил мяч защитнику. Звук включился - стадион содрогался от аплодисментов. "А ведь это английский стадион", - подумал снова отключившийся Рослов-математик: он вдруг впервые за полтора часа разглядел английских полисменов у английских реклам на бортиках, окаймлявших зеленое поле. "Должно быть, лондонский или манчестерский. Интересно, откуда с такой точностью воспроизвел Селеста эти картинки?" Еще секунда отдыха, пляска мяча в центре поля, завершенная новой параболой к штрафной площадке "белых", и, наконец, грустный свисток и нехотя, с явным неудовольствием поднятые вверх руки судьи. Матч окончен. И снова погас звук, а на зеленое поле и умолкший амфитеатр трибун медленным наплывом надвинулась все поглотившая синь океана и парусиновый тент над белым коралловым рифом. Все по-прежнему сидели за столиками с пустыми и полными бокалами, недоеденными сандвичами и жестянками с пивом, извлеченными из размагниченной кучи. Сидели тесно вокруг Крейгера, по-прежнему неподвижного и похожего на Будду, усевшегося на европейский стул. Ветреная морская прохлада оставляла на губах привкус горькой, слабительной соли. Как после ночного кошмара, никак не удавалось стряхнуть сковавшее разум оцепенение. - Так не бывает, - вдруг сказал кто-то. Рослов спрятал понимающую улыбку: - Почему? - Потому что это бред. Наркоз. Сумасшествие. Я еще ни разу в жизни не ударил ногой по мячу. Несогласованный хор пропел: "...И я!" - Кстати, у нас в Калифорнии вообще не играют в европейский футбол, - сказал Чаррел. - А у меня почему-то все получалось. - И как получалось! - вспомнил Рослов. - Я еле взял ваш мяч со штрафного. - А мой? - подмигнул Бертини. - Я был почти уверен, что обману - не угадаете направления. Не вышло. - А вы убеждены, что били по воротам именно вы, Джузеппе Бертини? - Не совсем. Иногда мне казалось, что вместо меня играет кто-то другой. - Я знал это точно, - сказал Пуассон, - все время знал, только не мог ничего скорректировать. Он корректировал за меня. А я, как дух Божий, витал над полем. - Не врите! Это произнес хладнокровно и уверенно очнувшийся Будда - Крейгер, о котором все уже успели забыть. - Не врите, - повторил он своим, а не деревянным голосом ретранслятора. - Духом Божьим был я, а не вы. Это я витал над полем, а всех вас подключил к игрокам матча на межконтинентальный кубок между "Сантосом" и "Арсеналом" в прошлом году. А политическое обострение спортивной ситуации взял из фильма "Смерть на футбольном поле", который снял с рецепторов Рослова. Далее все развивалось как саморегулирующаяся система, точно передающая информацию о поведении игрока на поле и зрителей на трибунах. Мне как раз ее не хватало. - Почему вам? - сердито спросил Мак-Кэрри. - Потому что я был Богом, всемогущим и всеведущим. - Глупости, Крейгер, - оборвал его Мак-Кэрри. - Сейчас вы вообще не помните, что могли и что ведали. А тогда могли, да и то не так много. Фильм видели глазами Рослова, а игроков и обстановку записали с прошлогодних телевизионных экранов, газетных отчетов и впечатлений волновавшихся тренеров. А игре предоставили стихийное самостоятельное развитие. И учтите: не вы, а Селеста. Он только подключил вас к себе. Воспользовался вашими и нашими нейронами, чтобы профильтровать через них необходимую ему информацию. - Сэр Сайрус - романтик, - послышался смешок Баумгольца, - а я - неисправимый реалист. Почему не предположить, что мы все находились в состоянии некоего извне управл

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования