Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа
Поиск по сайту
Фантастика. Фэнтези
   Русскоязычная фантастика
      Евгений Велтистов. Глоток Солнца -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  -
Евгений Велтистов. Глоток Солнца ---------------------------------------------------------------------- OCъ & spellcheck by HarryFan, 21 August 2000 ---------------------------------------------------------------------- Записки программиста Марта Снегова ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ОБЛАКО Когда девятилетний сын Эйнштейна спросил отца: "Папа, почему, собственно, ты так знаменит?" Эйнштейн рассмеялся, потом серьезно об®яснил: "Видишь ли, когда слепой жук ползет по поверхности шара, он не замечает, что пройденный им путь изогнут, мне же посчастливилось заметить это". 1 "15 мая 2066 года на глазах у ста тысяч зрителей спортивный гравилет "С-317" сгонщиком Григорием Сингаевским вошел в шарообразное серебристое облако, возникшее на его пути, и больше не появился". Это произошло быстрее, чем вам удалось прочитать лаконичную фразу из протокола. Ни один из гравилетчиков - я в этом убежден - не заметил, как появился в чистом небе, на трассе наших гонок, странный серебристый шар. Да, пожалуй, в тот момент никто из нас, тридцати парней, вцепившихся в руль своих машин, никто, пожалуй, не мог сообразить, что это такое, - неправдоподобие круглое облако, гигантская шаровая молния или просто запущенный каким-нибудь сумасшедшим елочный шар огромной величины - это нечто, ударившее нам в глаза слепящим металлическим блеском. Я летел вторым после Сингаевского, точнее - метров на шестьсот сзади и на сто ниже, не упуская из виду силуэт его желтого гравилета, и помню, что сразу за вспышкой жесткого света инстинктивно рванул ручку тормоза (приказ судьи соревнований раздался чуть позже); помню, как машина вдруг задрала нос, выбросила меня из кресла и с азартом понеслась в белое пекло. То, что это пекло, а не твердая металлическая поверхность, я догадался, увидев, как быстро и красиво, почти на идеальном развороте нырнул туда желтый гравилет и растворился, исчез в сиянии. Говорят, в эти секунды на телеэкранах была ясно видна счастливая улыбка на моем лице, удивившая всех зрителей; кажется, я даже засмеялся, наваливаясь на упрямо поднятый руль. Я жал на руль как только мог, но чудовищная тяжесть давила мне в грудь, сбрасывала руки, и я чувствовал, что безотказная, такая знакомая машина подчиняется уже не мне, а какой-то силе, вращающей ее, как щепку в водовороте. На этом сумасшедшая гонка вокруг облака для меня закончилась: я потерял сознание, все так же глупо улыбаясь. Глупо - это мнение тех, кто ознакомился с короткой диктофонной записью моих впечатлений, сделанной в больнице. Ну, а для меня, казалось бы, неподходящая к моменту улыбка была проявлением особой радости, с которой я прожил весь день и не хотел расстаться. И об этом, конечно, ничего не скажешь в официальном докладе, в котором надо припомнить и точно изложить обстоятельства гибели своего товарища. С того дня прошел уже год, я на год стал старше, но не это самое главное. Насколько я знаю, в истории моей планеты еще не было таких странных на первый взгляд и закономерных, давно ожидаемых людьми событий. И я хочу начать рассказ с того утра, когда меня разбудило прикосновение прохладных иголок сосны. Я сразу вскочил и понял, что это было во сне; может, за секунду до пробуждения я стоял с Каричкой под старой сосной, под ее единственной зеленой лапой, и прощался. А еще хотел включить на ночь диктофон с лентой формул. Ничего бы тогда сказочного не было, знал бы на пятьдесят формул больше, и все. Я выбежал из дома и, пренебрегая скользящими среди травы лентами механических дорог, помчался к морю, к каменной лестнице, где стояла старая сосна, а добежав до лестницы, пошел вниз медленно, не спеша, радостный и грустный одновременно. Каричка бежала вверх, прыгая через ступени, - честное слово, это была она, я не придумал. И когда она вскинула голову, я увидел корону ее волос, знаете, как солнце, каким его рисуют дети, - мягкое, пушистое, лохматое; я увидел челку над самыми глазами, золотые ободки в них, и мне почему-то стало совсем грустно. - Март, - сказала она шепотом, - что я знаю... И тогда я засмеялся первый раз в этот день. Было так приятно стоять у обрыва над самыми волнами перед запыхавшейся Каричкой и не знать, что будет дальше. - Март, - сказала она опять, - ты придешь первым! - Откуда ты знаешь? Наверно, я покраснел. Я не люблю, когда кто-то вмешивается в мои дела, но сейчас мне было просто приятно. - Я колдунья, ты не догадался? - Она прыгнула через две ступени. - И вообще утром надо здороваться. - Здравствуй, - сказал я, хотя это и выглядело странно в середине разговора. - Прощай. Я уезжаю. - Разве сегодня? - Я еще на что-то надеялся, хотя все знал, когда меня во сне уколола ветка. - А почему же Сим ничего не сказал? - Я совсем забыла предупредить его... - А Андрей? - Я уже кричал, потому что Каричка убегала и голос ее летел из кустов. - Привет ему! Я спешу! Буду смотреть, как вы летите. И помни, что я колдунья! Ну вот мы и остались одни, сосна. Будь у меня крылья, я бы рванулся из-под твоей лапы, махавшей Каричке, прямо в небо, кувыркнулся среди облаков и нырнул в прохладную глубину. Но у меня был только красный гравилет, вылизанный до перышка, отлаженный до винтика, спокойно стоявший в ожидании гонок, которые Каричка увидит теперь на экране. Еще у меня были Андрей и Сим, я должен передать им привет от уехавшей Карички. И я просто, на своих двоих спустился по лестнице, на ходу сбросил одежду и вошел в воду. - Ты придешь первым - бум, бум, бум! - распевал я во все горло, лежа на спине и глядя прямо в лицо солнцу. - "Я колдунья, помни!" - прорычал я удиравшему в панике крабу, которого спугнул у скользкого от водорослей камня. Так я довольно долго дурачился, а сам вспоминал белое в синий горошек платье, каштановый затылок и изгиб шеи Карички, когда она низко опускает голову. Эти сухари, электронные души - Андрей и Сим - уже, наверно, трудятся, считают, а я здесь, в светло-зеленом прозрачном мире, гоняюсь за рыбешками и фыркаю, как дельфин. Я мог бы взболтать море до самого дна, если бы совесть не намекала, что пора вернуться из глубин на землю, в институт. На песке, ровном и нежном, еще не продырявленном следами, меня ждал город, сложенный из камней. Серая крепостная стена, столбики башен, из-под арки ворот выезжает пышная процессия: белые всадники на черных, отполированных морем голышах. А впереди всех треугольный красный сердолик - точно маленький гравилет. И я, как только увидел этот красный камень, сразу забыл про все на свете - захотел взглянуть на мой гравилет. Я покинул каменный город, начертив на песке грозный сигнал магнитной бури, чтобы какой-нибудь растяпа случайно не разрушил фантазию строителя. Не знаю, зачем придумали эти ползущие в траве пластмассовые дороги. Ими почти никто не пользуется, люди предпочитают ходить или бегать. Ракеты, трансконтинентальные экспрессы, вертолеты - понятно: экономия времени. И гравипланы - понятно: красивые, удобные, современные машины. А от гоночных гравилетов вообще дух захватывает! Они как цирковые артисты: самые обычные с виду и самые ловкие, самые смелые, рискованные в работе. Я всегда волновался, когда входил в ангар, и сейчас пробирался между машинами как можно осторожнее, стараясь не задеть чужое творение. Именно творение, потому что, хотя спортивные гравилеты похожи между собой - легкое птичье крыло, сломанное пополам, с прозрачными каплями кабин на сгибе, - все же опытный глаз гонщика сразу улавливал разницу в конструкции машин. Она была в изломе крыльев (некоторые из них загнулись чересчур резко). А десять разных цветов, в которые были окрашены машины, символизировали десять городов, приславших лучших гонщиков. Никто не знал пока, какие из этих тридцати войдут в первую тройку и продолжат гонки на первенстве континентов. Может быть, самое быстрое крыло - мое, ярко-красное, с плавной линией изгиба, обтянутое металлическими перьями? Я стоял у своего гравилета, постукивал ладонью перья и слушал, как они отзываются чистым, долго не смолкающим звоном. Потом весь день я ощущал в пальцах этот легкий серебристый звон, вспоминал таинственную фразу, казавшуюся очень значительной: "Март, что я знаю..." Наверно, когда я пришел в лабораторию и уселся за стол, заваленный бумагами, моя улыбка взбесила Андрея. Он так и сказал: - Прости, Март, но у тебя вид блаженной обезьяны. Ты точно впервые слез с дерева и ходишь на задних лапах. - Ага, - откликнулся я, - ты почти угадал. Я еще древнее: только недавно вылез из моря и впервые понял, что значит дышать. - И как, понравилось? Кажется, Андрей был удивлен. Обычно я не реагирую на его зоологические шуточки. Но сегодня готов беседовать даже с неодушевленными предметами. - Прекрасно! Легкие - гениальное изобретение. Тебе привет от Карички. Она уехала сдавать экзамены. - Мне она ничего не сказала, - вмешался в разговор Сим. И Андрей сразу нахмурился: - Сим, не отвлекайся, пожалуйста. Поговорим в перерыве... Жаль. Я рассчитывал подкинуть Каричке задание с "Л-13". - Давай мне, - предложил я, удивляясь собственному великодушию. - Обожаю задания с Луны. Сим, тебе тоже поклон. Андрей молча протянул мне листы. А Сим мигнул оранжевым глазом: он принял поклон к сведению. Часа три мы работали молча. Такой порядок завел Андрей. Он старший в нашей группе. Ему двадцать один год, он окончил три факультета. У Андрея Прозорова бывают только два состояния: он или молча работает, или шутит о несовершенстве человека. Это несовершенство было представлено "в лице" бесстрастного Сима - счетной информационной машины, подпиравшей железными плечами стены нашей лаборатории. И мы трое - Каричка, Андрей и я - работали на беспощадно быстрого Сима, только-только успевая загружать его электронное чрево задачами и расчетами. Обычно утренняя порция бумаг на столе повергает меня в уныние. После того как я на рассвете пробежал десяток километров, прыгал с вышки, бросал копье, толкал ядро, эти бумаги кажутся мне такими тяжелыми, что не хочется брать их в руки. И хотя я осознаю, что курс программирования полезен для недоучившегося студента, я начинаю сердиться. Я сержусь, как это ни странно, на лунных астрономов и астрофизиков с Марса, засыпающих нас сводками. Я сержусь на ракеты-зонды и автоматические обсерватории, ощупывающие своими чуткими усиками горячее Солнце и бросающие из черного пустого космоса водопад цифр прямо на мой стол. Я сержусь даже на Солнце, за что - сам не пойму. Со стороны посмотришь - человек работает нормально: стучит клавишами, пишет, зачеркивает и снова пишет формулы, трет кулаком подбородок. А он, букашка, оказывается, дуется на само Солнце и только к концу дня, расшвыряв все бумаги, чувствует себя победителем. Но что он победил - свой гнев или огненные протуберанцы? Нет, только очередную пачку бумаг. Сегодня я пересмотрел свое отношение к бумагам. Перебирая листы информации с грифом "Л-13", я почему-то вспомнил, как увидел однажды в лесу Каричку: она стояла под деревом и задумчиво рисовала в воздухе рукой; солнечные лучи, пробившись сквозь крону, воткнулись в землю у ее ног; мне показалось, что она развешивает на них невидимые ноты; я не стал мешать рождению музыки и ушел... А ведь у этих ребят с тринадцатой лунной станции, которые засыпают меня сводками, сказал я себе, нет ни прохладного ветра, ни бодрых раскатов грома, ни голубого неба - только град метеоров, беззвучно пробивающих купола зданий, одиночество да волчьи глаза звезд. А я в кабинете лениво перебираю бумажки, стоившие чудовищных усилий, риска, а иногда и жизней. Нет, что-то не так устроено в этом мире! Почему я, здоровый, румяный, сижу за стеклянной стеной и пальцем, которым, мог бы свалить быка, нажимаю на кнопки? Зачем я здесь, а не где-то в песках Марса? Я сам должен нацеливать на звезды телескопы, радары и прочие уловители видимого-невидимого, задыхаться от жары, дрожать от мороза и посылать на Землю, в Институт Солнца, в двухсотую группу добытые мною цифры. Чтоб Андрей Прозоров обрабатывал их, а Сим мгновенно переваривал. Вот это будет правильно. И если говорить трезво, меня ведь никто не держит на привязи в операторской, и за спиной моей трепещут крылья гравилета. Я уже видел, как мчусь на своем гравилете прямо к Солнцу, а рядом со мной Каричка... - Неужели на "Л-13" такие юмористы? - не оборачиваясь, сказал Андрей. - А что? - Ты опять улыбаешься? - Это я так, вообще. А с "Л-13" покончено. Возьми. Андрей взглянул на мои расчеты и кивнул: он был доволен. - Ты заметил, - сказал Андрей, - без женщин гораздо легче работается. - Не согласен, - прогудел Сим, - когда Каричка поет, я работаю быстрее. От неожиданности мы с Андреем рассмеялись. - Каков Сим, а? - Андрей подмигнул мне. А я крикнул: - Присоединяюсь, Сим! - и засвистел "Волшебную тарелочку Галактики". - Вот доказательство, - нравоучительно произнес Сим. - Все вы поете ее песни. - И он предупредительно распахнул дверь, возле которой мы с Андреем очутились одновременно. - А ведь мы просто сбежали от Сима! - крикнул я, мчась со всех ног к столовой и оглядываясь на Андрея. Я нарочно побежал по лестницам, пренебрег лифтом, чтоб расшевелить эту бумажную душу. А он, почтенный, ученый муж, и в самом деле бежал за мной, прыгал через ступени, смешно подкидывая острые колени. - Да ну его, Сима! - кричал он на ходу. - Хватит с меня этой философии! И потом, я просто не успеваю за Симом, уже три дня без обеда. Больше не могу! Это была хорошая пробежка в дальний конец института. И мы не только бежали, но и успевали отвечать знакомым: - Ну как, летишь? - Лечу! - Куда спешите? Директор вызвал? - Да! Сделали открытие! - Андрюха, научи его бегать! - Да вот стараюсь... - Придешь первым, Март? "Эхма, если б я сам знал..." Пока я знал одно: я мог проглотить пять, нет - десять салатов. И мы столько с®ели, правда, вдвоем. Нажали на все кнопки заказов, потому что из меню не сразу поймешь, что такое "Весенние звезды", "Четвертое измерение", "Интуиция" или "Клеопатра" (у нашего повара неукротимая фантазия на прейскурант, причем ежедневная), и вот к столику приплыл чуть ли не по воздуху щедро уставленный поднос. И надо сказать, пока мы глотали "звезды" и "клеопатр", а транспортер уносил пустой поднос, я с удивлением и какими-то новыми глазами смотрел на Андрюху Прозорова. То, что он светлая голова и сухарь, - это я знал давным-давно. Но никогда еще не видел, чтоб он бежал по лестнице и с таким азартом уничтожал салаты. Он, всегда бледнолицый, сейчас даже порозовел. - Значит, летишь? - сказал Андрей и удивил меня еще больше: он ведь не интересовался спортом, просто не обращал на него внимания; мне казалось, он не отличит гравилет от вертолета. - Ага! - кивнул я. - Хорошо. Наверно, это хорошо, - так просто и тепло сказал Андрей, что мне захотелось взять его с собой. - Это там, над морем? Нет, он словно свалился с Луны! Тысячи людей только и ждали этого дня, а он - "над морем?"... Но мне не хотелось говорить ему насчет Луны, я опять кивнул: - Да, над морем. Тут в дверях засияло большое красное ухо, и нас прервал Кадыркин. Это маленький курчавый математик с выдающимися ушами. Я ничуть не преувеличиваю - про него все так и говорят: "Сначала появляются уши, потом появляется Кадыркин". Он крикнул с порога: - Прозоров, хватит жевать! Есть проблема. Я чуть не подавился салатом. Кадыркин так и крикнул: "Проблема". Андрей сразу встал и превратился в прежнего Андрея, словно застегнулся на все пуговицы. - Какая сегодня лекция? - спросил он меня, готовя дипломатичное отступление. - Не помню... Кажется, светящиеся мосты. Это которые между галактиками. - А-а, лошадки в одной упряжке бегут с разными скоростями! - Школьная загадка, - вздохнул я. - Проходили: скука. - Ну вот что, - Андрей нахмурился, сердясь неизвестно на кого, - сегодня никаких лекций, никакой работы. - У меня задание для Сима. - Я скажу Симу, чтоб он не открывал тебе дверь. Ты должен отдыхать. Тут уж я взвился: откуда этому теоретику знать, что делать спортсмену перед стартом! - Андрей, - сказал я угрожающе, - я тебя нокаутирую одним пальцем. - Тебе и так достанется. Счастливо. Он спокойно повернулся и ушел к Кадыркину. Честное слово, будь я трижды гением, я бы не носил так торжественно на плечах свою хоть трижды выдающуюся голову! Мало я погонял его по лестницам... Я не изменил своего обычного режима перед гонками. Во-первых, не пропустил лекцию: забрался в зимний сад и под какими-то колючими кустами включил телевизор. И сразу же окунулся в пространство, населенное галактиками, и с легкостью спящего понесся навстречу далеким мирам, представшим предо мною - ничтожной песчинкой мироздания - в виде изящных устричных раковин и клубка скрученных в кольца змей, ярких блестящих шаров и едва различимых пятен темного тумана. Где-то вдали от меня они жили своей жизнью, как грозовые облака в глубинах неба, взрывались и угасали, крутились и разлетались в разные стороны. Я слышал знакомый голос профессора, вглядывался в мелькавшие формулы, а сам думал, как эта лекция запоздала. Она безнадежно устарела бы даже для древних египтян, имей они телевизоры. То, что я видел, было тысячи и миллионы лет назад, и кто знает, какие они теперь - эти спиральные и эллиптические, разложенные по научным полочкам, расклассифицированные, как домашние животные, галактики. Ведь только нашу Галактику свет пробегает из конца в конец за сто тысяч лет. Сто тысяч! А жизнь, как мы говорим, очень коротка. И кто может, не отрываясь, следить за звездами миллионы лет, чтобы доложить человечеству механику внутренних движений в этих чертовски далеких, убегающих призраках? Проследить хотя бы за молодыми звездами. Всего десяток миллионов лет. Для звезд это детский возраст. "Рассмотрим галактики, на которые впервые обратил внимание американский астроном Цвикки", - продолжал между тем профессор, и я позавидовал его смелости: он отлично знает, что современные телескопы достают на три тысячи мегапарсек (почти десять миллиардов лет полета света!), и это его нисколько не смущает. Лезет в давно остывшую звездную кашу, пытается в ней разобраться и еще заботится о новых видах наблюдения за Вселенной. Молодец! Будь я всемогущим, не раздумывая, подарил бы этому храброму человеку бессмертие и машину времени. Чтоб он все-таки разобрался и поучал таких недорослей, как я. Мне очень хотелось быть сегодня всемогущим. Потом, после лекции, когда я делал гимнастику, крутился на центрифуге и, вытянувшись во весь рост, заложив руки за голову, отдыхал в зале невесомости, я щедро раздавал людям бессмертие и сверхсветовые скорости, цивилизации других планет и невидимые пружины, вращающие галактики. Я занимался и делами помельче: зажигал искусственные солнца, смещал земную ось, бурил насквозь весь шарик, строил роботов с гибким мышлением человека - словом, воп

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору