Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детективы. Боевики. Триллеры
   Остросюжетные книги
      Алексей Рыбин. Фирма -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  -
Алексей Рыбин. Фирма --------------------------------------------------------------- © Copyright Алексей Рыбин © Copyright издательство "ПОЛИТБЮРО" Date: 8 Nov 2000 --------------------------------------------------------------- Издательство "Политбюро" и Lib.ъu представляют: Книга-Игра-Детектив. Здесь почти за любым персонажем можно угадать реальные прообразы из мира шоу-бизнеса. В магазинах с 15 ноября, а здесь, в библиотке Мошкова - начиная 8-го ноября 2000. Части 1 и 2 публикуются в электронной форме сразу. 3-я - финальная, будет размещена на Lib.ъu в марте 2001 года ---------------------------------------------------------------- Пуля медленно вращалась вокруг своей оси. Кусочек металла поблескивал в лучах солнца, которые косыми линиями перечеркивали комнату от верхнего края окна до телевизора, стоявшего на полу рядом с дверью в прихожую. Пуля приближалась к его лицу, и чем ближе она была, тем счастливее он становился, тем дальше отступала привычная, ставшая частью его существа тоска, тем стремительнее уменьшался об®ем страшной, холодной пустоты внутри. Вся его жизнь была погоней за новыми ощущениями, за чем-то таким, что могло бы заполнить сосущую и постоянно ноющую каверну в его душе, вакуум, который он чувствовал внутри себя если не с самого рождения, то с момента первого осмысленного взгляда на мир. Он искал это ускользающее нечто в дешевом портвейне, распиваемом в холодных советских парадных с дружками-одноклассниками, в школьном драмкружке, на первом курсе ВГИКа, в дорогих ресторанах и самых дешевых "пролетарских" пивных, в запрещенных видеокассетах и еще более запрещенных книгах, в тряске, лязге и бензиновой вони своего первого "Москвича". В дожде, стоявшем серой стеной перед лобовым стеклом машины, в бездонной, непролазной грязи российских дорог, в избушках, заброшенных в дикую тайгу, в ликах святых, смотревших на него с икон, которые висели на стенах этих избушек, он искал то, что могло бы дать ему ощущение Настоящего, что превратило бы окружающий мир из серого, бедного и тусклого театра марионеток, каким он привык его видеть, в реальную, живую, сверкающую яркими красками Вселенную. Он смотрел на портреты президентов, и они отвечали таинственными полуулыбками с зеленых, непривычно больших, после рублей, купюр. Улыбки что-то обещали, но, оказавшись там, куда они звали, он находил все то же самое - все тот же кукольный театр, только режиссеры иные и нитки, за которые невидимые актеры дергают марионеток, несколько прочней. Он смотрел вестерны и снимал проституток, он водил дружбу с отпетыми уголовниками и видными политиками, по ночам пил с артистами, музыкантами и художниками, всегда мог занять денег, позвонив по мобильной связи людям, одни имена которых вызывали у обывателя - в зависимости от его социальной и политической ориентации - либо благоговейный трепет, либо приступ немотивированной ненависти, он об®ездил весь мир, владел движимостью и недвижимостью, его знало великое множество людей, а он знал еще больше, он перепробовал все имеющиеся на мировом рынке наркотики, он зарабатывал деньги, тратил их не считая, жизнь его неслась в бешеном темпе, и он старался увеличивать скорость, которая и так уже была на пределе возможного, он бежал, ехал, летел в бесконечном поиске того важного, что помогло бы ему понять смысл происходящего вокруг. Однако чем дальше он заходил в своих поисках реальности, чем быстрее неслась его жизнь, тем отчетливее он понимал, что то далекое, заветное, то, что, как иногда казалось, находилось в пределах досягаемости, на самом деле становилось все более недостижимым. Иногда ему мерещилось, что до разгадки тайны этой картонной, искусственной жизни остался лишь день или даже час пути, что за первым же поворотом его ожидает то самое важное открытие, к которому он всегда стремился, но он проходил, проезжал, пролетал этот поворот, проживал и час, и день, и еще день, и еще год, а разгадка так и не появлялась. Пуля была уже совсем близко. "Героин, - подумал он. - Надо же... Какие штуки вытворяет... Никогда бы не подумал... Этакий рапид. Чудеса. А говорят, что не расширяет сознание. Еще как расширяет. Но нет, это не то, что прежде. Что же такое мне вкололи?.." Он не помнил, сколько и каких препаратов смешалось за сегодняшний вечер с его кровью. Он обладал удивительной способностью всегда контролировать собственное состояние - редкая, очень редкая особенность организма помогла ему не превратиться в законченного наркомана, и он получал изысканное удовольствие только по собственному желанию, не испытывая физиологической потребности в наркотике. Сейчас он видел и пулю, зависшую в воздухе совсем недалеко от его собственного носа, и ствол пистолета, из которого она вылетела мгновение назад - мгновение, за которое он успел передумать и прочувствовать столько, что эти переживания можно было бы растянуть и на целую жизнь, - видел и фигуру человека, сжимающего в руке пистолет. Пистолет был направлен ему в лицо - черное отверстие дула еще окружало облачко пороховых газов, и он снова вспомнил и снова пережил невероятную красоту вспышки выстрела - золотой сноп искр, шаровая молния, которая надулась, налилась всеми цветами радуги и медленно лопнула перед его глазами, выпустив на свободу металлический цилиндрик. На пузатеньких боках вращающейся пули сверкали солнечные блики, цилиндрик словно ввинчивался в тяжелый, переслоенный табачным дымом воздух. Пуля медленно приближалась. За ней летел целый рой горящих пороховых крупинок - микроскопических мошек, каждая из которых дышала огнем, словно крохотный дракон из старой детской сказки. Когда он почувствовал на лице дыхание пули, словно металлический цилиндрик был живым существом, когда ощутил тепло, исходящее от нее, он осознал, что именно сейчас его жизнь стала абсолютно полной и обрела долгожданный смысл. Его захлестнул восторг, откуда ни возьмись появилась бешеная энергия, адреналин забушевал в насыщенной наркотиками крови, голова прояснилась, и он все понял. Ему захотелось улыбнуться, заорать, засмеяться от радости, от первой в жизни настоящей радости, радости осознания смысла собственного бытия и отсутствия изматывающей душу пустоты внутри. "Не успею, - подумал он. - Не успею". Благодаря своей удивительной способности к самоконтролю он, одновременно с бешеным приливом невиданного счастья, определил, что пуля летит быстрее, чем он может улыбнуться. "Не успею. Жаль. Ладно, потом. Потом. Сейчас и так хорошо..." Когда пуля коснулась своим остреньким клювом кожи на его лбу, в ослепительной, жгущей глаза вспышке белого света он увидел все сразу - комнату, затянутую табачным и пороховым дымом, под®езд многоэтажки, в которой он сейчас находился, улицу, огромный город, просыпающийся и готовящийся к новому рабочему дню. Его поразили истинные размеры чудовищного муравейника, в котором он провел большую часть своей жизни, хотя прежде ему казалось, что он прекрасно знает свой родной город, но нет, этот город был гораздо больше и сложнее, чем ему представлялось ранее. Он видел каждую улицу, каждый дом, каждую квартиру, видел одновременно всех людей, мог рассмотреть лицо каждого из миллионов жителей гигантского мегаполиса. Все жители шевелящегося каменного муравейника двигались по строго определенным траекториям, совершали запланированные действия, движения, все их жесты были предусмотрены мудрым и сложным планом, и он увидел наконец всю таинственную систему связей, ниточек, тянущихся от каждого жителя города в строго определенном направлении, увидел он и кукловодов, дергающих за ниточки, и режиссеров, покачивающих головами, когда кто-то из кукловодов ошибался и выходил за рамки сценария. Пуля пробила лобную кость над правой бровью, и в этот миг он увидел и себя, узнал о своем истинном предназначении в пьесе, поставленной теперь уже известными ему режиссерами, и поразился ничтожности собственной роли. "И это все? Только ради этого я... Нет, все не так! Не так! Я другой... Переиграем... Это даже не "Кушать подано"... Даже не статист... Это же что-то вроде шагов за сценой... Я же могу, я умею, я знаю, как надо... Это не моя роль!.. Это ошибка!" Пуля вошла в мозг, она двигалась, почти не замедлив скорости, крушила серое вещество, превращая его в отвратительную грязную кашу, рвала сосуды и нервные узлы. "Нет! - кричал он. - Остановите! Назад! Так нельзя! Я не хочу! Верните мне..." Свет меркнул, и вместе с этим наваливалась невероятная, тупая, с тошнотой и смертельным жаром боль, боль, которую невозможно представить себе живому человеку, каким бы воображением он ни обладал. "Ад, - подумал он, и это была последняя мысль, которую выдал уже необратимо разрушенный мозг. - Вот он, ад... А я-то думал..." Убийца посмотрел на дернувшееся, а потом замершее в кресле тело, подошел к окну и стволом пистолета слегка отодвинул в сторону грязную занавеску. Впервые за последний месяц в небе не было ни облачка. Окна квартиры выходили на запад, и убийца видел, как сверкают на крышах соседних домов яркие полосы солнечного света. В одном из желтых квадратов, помахивая толстым пушистым хвостом, расположился жирный серый кот. Заметив в окне человека, он несколько раз лениво ударил хвостом по крыше, медленно повернул тяжелую голову и, щурясь от удовольствия, посмотрел на убийцу. Потом кот широко зевнул и отвернулся, потеряв к непрошенному наблюдателю всякий интерес. * БЕЗ ДОГОВОРА НЕТ РАЗГОВОРА (Аванс. первая выплата) * 1 - Как это - ничего не сделано? Борис Дмитриевич Гольцман поднял глаза от разложенных на столе бумаг. - Что значит - ничего не сделано? А когда будет сделано? - Он сказал, Борис Дмитриевич, что не будет этим заниматься. - То есть? - Сказал, что сделает другой альбом. Что эта тема ему уже неинтересна, у него есть новые идеи и то, что он выдаст, будет круче... - Мне не надо круче, - медленно выдавил Гольцман. - Не надо круче. Надо то, что он обещал. То, что его просили сделать. Вот это и надо. А круче - пускай он для себя делает. И сам продает. Какой аванс ему заплатили? - Пять тысяч. - Ничего себе... По нынешним временам... И он, значит, ничего не сделал? - Ничего. - Точно? - Абсолютно. Гольцман встал и, выйдя из-за стола, прошелся по небольшому кабинету. Он мог позволить себе гораздо более просторное и удобное помещение, но считал, что выпячивать собственное благосостояние в данный период жизни совершенно ни к чему. Директор продюсерской фирмы "Норд" Борис Дмитриевич Гольцман давно прошел этап дорогих иномарок и роскошных офисов. Он внутренне сам усмехался над тем, как ухмылялись, не скрывая своего настроения, приезжающие к нему москвичи - коллеги по бизнесу. Правда, далеко не все позволяли себе ухмылки по поводу его, Гольцмана, "шестерки" и небольшого офиса на пятом этаже обычного питерского старого дома. Те, кто знал масштабы работы Бориса Дмитриевича, обходились без ухмылок и подшучиваний. Посмеивались молодые - "молодые да ранние" - те, что не хлебнули еще всех прелестей, которые вываливает на головы новичков отечественная шоу-индустрия, те, для кого средний "Мерседес" был знаком отличия, символом причастности к настоящему, высокому обществу. Не смеялись над Гольцманом и знакомые бандиты, среди которых было много "настоящих", авторитетных законников. Не смеялись, а, напротив, одобрительно покачивали головами и похлопывали Бориса Дмитриевича по плечу. Мол, сечет поляну Гольцман, не разменивается на мишуру и пыль в глаза не пускает. А значит, с ним по-прежнему можно и нужно иметь дело. Кабинет директора фирмы выглядел более чем скромно. Черный стол, черный, вечно запертый на ключ шкаф у стены, черный же диван и в углу - высокий, выше человеческого роста, сейф. На столе Гольцмана всегда лежали бумаги, причем, как правило, ненужные - старые газетные вырезки, макеты прошлогодних афиш, образцы билетов на давным-давно прошедшие концерты, листы бумаги с записями, сделанными впопыхах рукой Бориса Дмитриевича, таинственные стенограммы, которые и сам он в большинстве случаев уже через час после записи не мог расшифровать. Даже оба телефона, стоявших на его столе, были какие-то невзрачные - "Панасоники" очень старой модели, давно вышедшие не то что из моды, но даже из употребления в кругах, где, как принято говорить, вращался Гольцман. Компьютеры, факсы, принтеры, вся техника, без которой фирма не могла бы функционировать в современных условиях, особенно при том размахе, который она имела, - все это находилось в соседних помещениях, кабинет же директора дышал милой, теплой, почти советской бюрократической архаикой. Сейчас кроме Гольцмана в кабинете находился Митя Матвеев - ведущий продюсер "Норда", принесший неприятное известие о подставе, которую устроил фирме Василек. "Вот получит, сучара, - думал про Василька Митя, откровенно злорадствуя. - Распонтился, гнида! Воинствующая нищета... Рокер-шмокер... Художник... Сейчас Гольц его уделает... С говном смешает..." - С говном смешаю, - остановившись напротив Мити, веско сказал Гольцман. - Художник, понтярщик... Митя согласно кивнул. - Набери-ка мне его номер, - сквозь зубы процедил Гольцман. - Сейчас я сам с ним поговорю. - А его нет. - Митя развел руками. - А где же он? - в тон ему спросил Гольцман. - В Москву уехал. В каком-то клубе концерт ему заделали... - Сволочь... Это его последний концерт будет. - Еще в Минске... Через неделю. Палыч делает. - Палыч? Я свяжусь с этим Палычем. Пусть только попробует. С говном... Поймав Митин взгляд, Гольцман осекся. - Афиши уже висят, Борис Дмитриевич, - сказал Митя. - Весь город заклеен. - Ничего страшного. Мало ли что там висит... Повисит, повисит, и заклеят. Ничего страшного. У нас тоже много чего висит. - Билеты продаются... На бабки люди влетят. - Продаются, говоришь? А откуда ты знаешь? - Палыч говорил. Вчера. Звонил из Минска. Гольцман подошел к столу и пробежался толстыми пальцами по клавишам телефона. - Але! Палыч? Привет, это я. Гольцман, да. Что? Сто лет буду жить? Чего, вспоминаешь? Ага, это хорошо. Слушай, разговор у меня к тебе есть. Там на нашего Василька билеты хорошо идут? Не очень? Слушай, давай сделаем так - ты концерт сними... Да сними, сними, не ссы. Все нормально будет. Сколько у тебя продано билетов? Сотня? Две? Ну, верни бабки. Еще не поздно, нормально. С афишами ты на сколько попадаешь? Палыч, разберемся, ничего, это же не деньги. А я тебе сделаю Василька с группой, скажем, месяца через полтора. С хорошей рекламой, со всеми пирогами... Клип запустим у вас на ТВ, покрутится пару недель... На радио дадим песню-другую. Какие песни? А мы запишем. Да, на днях начнем, так что ты больше заработаешь. Палыч, подумай. А сейчас - не советую. Да нет, ничего, просто он не в форме. Да, торчит. Он вообще на днях в больницу ложится. Не знаю, не знаю, как это он к вам собирался ехать... Он бредит, наверное? Что? В Москве играет? Ну, поглядим, чего он там наиграет. Ладно, Палыч, давай подумай, я бы на твоем месте не рисковал. Все, счастливо, дорогой. - Вы что, Борис Дмитриевич, серьезно хотите сделать Васильку концерт в Минске? - Да ну его в жопу! Какой там концерт! Ничего я ему не буду делать. Хотя посмотрим, может быть, он придет в себя. Свою паранойю, может быть, отложит в сторону и займется делом. Вот тогда с ним и поговорим... - А Палыч? - А что - Палыч? Палыч не обеднеет. А если обеднеет от такой ерунды, значит, хреновый он менеджер. Вот и все. Значит, нечего ему этим делом заниматься. Правильно? - Ну... Митя хотел было сказать, что нехорошо, что не по-людски это как-то - вот так, впрямую обманывать, - но поостерегся. Неизвестно, как мог отреагировать Борис Дмитриевич на подобные нравоучения. Портить же отношения с шефом, который славился по всей стране своей злопамятностью, Мите не хотелось. Гольцман действительно обладал неприятной и странной чертой характера - он очень болезненно воспринимал мелкие обиды, лишние слова, которые могли позволить себе малосведущие в характере Гольцмана люди, после чего мстил за эти оговорки и ошибки долго, умело и с удовольствием. Это было для Бориса Дмитриевича чем-то вроде хобби - на его взгляд, вполне безобидным, однако окружающим оно таковым не казалось. Известный пианист Володя Гурьев, как поговаривали, второй год сидел в тюрьме именно по милости Бориса Дмитриевича. В давние времена, о которых Гольцман вспоминал в редких интервью или во время застольных бесед со старыми знакомыми, в те золотые дни нищей и бесшабашной юности, когда Боря Гольцман играл на саксофоне в одной из бесчисленных ленинградских подпольных групп, Гурьев, валявший дурака в таком же никому не известном и не нужном коллективе, как-то раз довольно нелестно отозвался в присутствии многочисленных собутыльников об игре своего товарища по цеху. - Ты бы дул послабее, - сказал Гурьев, выпив очередной стакан отвратительной, пахнувшей керосином "андроповки". - А то глаза выпучишь, стоишь красный, как помидор, потный весь... А в ноты не попадаешь... Дуй послабее, тебя не слышно будет, глядишь, и сойдет за музыку... Рокенрол, одно слово... Гурьев демонстративно-брезгливо относился к подпольным рок-группам и еще в семидесятые прослыл крутым авангардистом. Правда, тогда над ним смеялись и в грош не ставили. Но прошло с десяток лет, и Гурьев стал ездить в Европу, записывать пластинки с известными западными музыкантами, у него появились деньги, хорошая машина, хорошая квартира и хорошие инструменты, его имя замаячило на страницах популярных музыкальных изданий... Все бы шло отлично, если бы как-то раз во время одной из регулярных облав, частенько случающихся в ночных клубах, расторопные бойцы ОМОНа не прихватили Гурьева с полным карманом кокаина. Гурьев оказался на полу с заведенными на затылок руками. Когда один из бойцов, шаря по карманам европейской знаменитости, обнаружил там полиэтиленовый пакет весьма солидных размеров с "белым порошком, похожим на наркотическое вещество", он плотоядно рявкнул и потащил Гурьева в коридор, отделяя от рядовых посетителей, как золотоискатель, просеивая песок и камушки, отделяет долгожданный слиток от пустой породы. В коридоре культового артиста для начала сунули лицом в неровно, "художественно" оштукатуренную стену и, после того как Гурьев оставил на ней свой кровавый автограф, повлекли к машине - из всей обысканной и обласканной сапогами и дубинками омоновцев компании Гурьев оказался единственным, заслуживающим серьезного внимания. Размеры гонораров, которые Гурьев получал в Европе, позволяли ему пользоваться если не всеми благами жизни, то хотя бы некоторыми из тех, что были недоступны рядовым россиянам. В частности, звезда питерского авангарда предпочитал алкоголю и другим стимулятор

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования