Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детективы. Боевики. Триллеры
   Остросюжетные книги
      Юлиан Семенов. Экспансия - II -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  -
пасибо. А вам привет от Грегори Спарка, я остановился у него дома, - Роумэн подмигнул Грегори, кивнув на телефонный аппарат ("Будто он этого не знал, подслушивал же с первой минуты"). - Если что - звоните, мы пока живем у них, телефон семьсот сорок два, восемьдесят четыре, шестьдесят один... Положив трубку на рычаг (Спарки купили новый аппарат из искусственного малахита, сделанный под старину; устанавливал сосед, так что п о д с л у ш к и не было, хотя могла быть в любом другом месте дома), Роумэн покачал головой, усмехнулся чему-то и спросил: - Ответь-ка мне, брат: сколько было войн на земле? - В тебе просыпается садист? Задавать вопрос, на который невозможно ответить, - первое проявление садизма. - Ответить может только умный человек, Грегори, ты умный человек, следовательно, ты можешь ответить. Поднапряги память, подвигай извилинами... - Не знаю, брат, не казни... - А как думаешь? - Совершенно не представляю... - Хм... Я делю людей на тех, кто раскованно фантазирует, не страшась ошибиться, и на тех, кто торгуется, словно боится продешевить, продавая старьевщику старую мебель. Ты стареешь, Грегори, стыдно, человек не имеет права стареть, мы должны умирать молодыми, здоровыми... - Ну, хорошо, хочешь порадоваться моей ошибке - изволь: люди воевали тысячу тридцать два раза. - Так. Допустим. А сколько погибло в войнах? - Сейчас, дай пофантазирую... Пятьдесят два миллиона человек? - Даю научный ответ: человечество - за последние пять с половиной тысяч лет - воевало четырнадцать с половиной тысяч раз. Это не бунты, распри, стычки, это - зафиксированные войны. А погибло в них более трех с половиной миллиардов человек. Ясно? Назавтра, оставив Кристу у Спарков, Роумэн вылетел в Вашингтон. Следующим утром, когда Грегори уехал на киностудию, а Элизабет возилась в саду, в холле рядом с диваном, на котором устроилась Криста, записывая в тетради длиннющие уравнения, - работа шла как никогда, она не могла оторваться, испытывая давно забытое звенящее ощущение покоя и расслабленного счастья, - раздался телефонный звонок (дом Спарков хорошо просматривался с улицы даже без бинокля) и мучительно знакомый голос произнес всего несколько фраз: - Как бы нам повидаться, а? Это Пепе. Помните? ШТИРЛИЦ (Аргентина, ноябрь сорок шестого) __________________________________________________________________________ - Значит так, мистер! - рассердился Шиббл. - Либо вы хотите попасть к курандейро', либо мы будем охотиться! Но имейте в виду, что визит к курандейро стоит двадцать долларов. _______________ ' К у р а н д е й р о (исп.) - колдун-врачеватель. - Вы меня разденете, - усмехнулся Штирлиц. Он сидел в седле чуть откинувшись, чтобы не болела поясница, ощущая блаженную усталость в теле и н а л и т о с т ь в ногах; последний раз был в конюшнях у князя фон дер Пролле, под Бранденбургом, в сорок третьем; вечность прошла с тех пор, Гитлер еще был в Смоленске, Орле и под Ленинградом, Кэт была рядом и Эрвин тоже; господи, как же быстротечно время, не успеешь оглянуться - святки, там, глядишь, - и Новый год... - Наоборот, я вас одел. Вы были в потрепанном, старом костюме, а в моем тропикано вы вполне импозантны, настоящий антрополог из Глазго. - Почему антрополог? Да еще из Глазго? - Ну, не знаю... Из Лондона... Но совершеннейший англосакс. Нет, про дополнительный гонорар в сумме двадцати долларов я говорю с полной мерой серьезности. Чтобы попасть к хорошему курандейро, нам надо спуститься в район Гуарани, пройти через Форресталь Мисионера, в районе Бара Пепири есть хорошие курандейро из Бразилии; там нет границы, люди ходят друг к другу так, как из Аргентины в Парагвай в нашей богом покинутой Игуасу или через Пуэнтэ Пирай возле немецкого Монте-Карло... - Почему немецкого? - Потому что в поселках Монте-Карло и Эльдорадо живут одни немцы, они там спрятались от нас, победителей... Хорошо живут, черти, умеют работать... - Год назад этого самого Монте-Карло не было? - Нет, почему же... Была маленькая деревушка, правда с прекрасным летным полем, немцы здесь всегда имели самолеты; шпионы - чего ж тут не понять... Очень состоятельные люди; если говорят "да", то это "да", вполне надежны... Как десять немцев поселились здесь - до войны еще, в тридцатых, так сразу же поставили радиоклуб, передатчик, ох-хо-хо, Луну можно слышать, не то что Берлин, ну и, конечно, аэродром с самолетами, хайль Гитлер, и все тут! - Я не очень-то ориентируюсь на местности... Покажите по карте маршрут, который вы наметили, во-первых, и как нам придется его скорректировать, если пойдем к курандейро, во-вторых. - Значит, привал? - Мы же еще только три часа в пути, а вы сулили шесть... - Да? - рыжеволосый, кряжистый Шиббл почесал переносье расплющенным в ногте указательным пальцем. - Странно. Впрочем, у меня дырявая память. Если не хотите со мной ссориться, не уличайте меня во лжи, - это получается чисто случайно, в принципе я не лжец. Как все люди с плохой памятью, я несколько неуемно фантазирую. Он остановил коня, бросив поводья, достал из подсумка карту и начал выкладывать ее по квадратам. "Сразу видно военного человека, - подумал Штирлиц. - Но почему меня потянуло к курандейро? Прихоть? Вспомнил книги, которые читал в юности? Или ту папку, что удалось посмотреть краешком глаза, когда заинтересовался высшей тайной рейха - "оккультной тематикой рейхсфюрера СС Гиммлера"? Нет, - понял он, - я не поэтому спросил Шиббла о курандейро; видимо, в самолете, когда Ригельт забрал паспорт, документ свободы, последнюю мою надежду, и я мечтал только о том, чтобы воткнуть ему вилку в шею, именно вилку, ненависть - слепое чувство, что ни говори, я понял, что он легко выбьет вилку из моей руки, здоровый бугай, а я еле стою на ногах из-за постоянных приступов боли в пояснице; вот я и решил, что сначала надо по-настоящему встать на ноги, а потом сводить счеты со всеми этими ригельтами. Пока я не готов к тому, чтобы ударить так, как я ударил у себя в Бабельсберге Холтоффа, когда он начал меня провоцировать... Всего полтора года назад это было, а кажется, прошла вечность... Да, именно желание по-настоящему встать на ноги тянет меня к курандейро; в Асунсьоне, а особенно в Буэнос-Айресе мне надо прочно стоять на ногах и ощущать силу рук... Неужели ты по-настоящему веришь в этих курандейро? - спросил он себя. - Это же побасенки. Но ведь человек жив надеждой, - возразил он себе, - когда кончается надежда, - а это качество сохраняется в нас с детства, чем больше в нас надежды, тем мы моложе, - становится меньше шансов на успех. Если больной надеется - доктору легче его врачевать. Если больной пребывает в апатии - все усилия лекаря обречены на неудачу: во всем и везде сокрыты две стороны одной и той же медали, никуда от этого не денешься..." - Вот, смотрите, - Шиббл, наконец, управился с картой. - Так бы мы с вами завтра днем были на месте охоты, в районе Сан Педро. Около городишка Пуэнто Альто мы ушли бы в дельту реки Алегриа, там великолепная охота на ягуаров, встречаются и муравьеды, очень славные мишки с целебным мясом, да и проводники надежны... Оттуда, отохотившись, мы бы через Гамадо и районный центр Сан Педро - чертовски интересен, живут украинские эмигранты, собирают лекарственный чай матэ - двинулись бы на Монте-Карло, семьдесят миль, два дня хода... А там - на ваше усмотрение: или обратно, или вдоль по Паране к Асунсьону... - Сколько туда миль? - Около двухсот, я думаю... Но там охота - так себе... Рыбалка, правда, хорошая, какие-то особые рыбины, их тут называют "дора"... А еще есть "субуби", тоже, скажу я вам, об®едение... - А вдоль по Паране нет курандейро? - Есть, но не те... Настоящие, которые говорят на своем языке или лопочут по-португальски, живут только на границе с Бразилией. Наши, здешние индейцы здорово окатоличились... Кроме, понятно, диких аче... Не до колдунов им, я же говорю, их отстреливают на кожаные сумочки, очень элегантно: "У меня сумочка из молодой индианочки". - Бросьте вы к черту, Шиббл, не надо так шутить... - Да я не шучу... Увижу в чащобе сельвы аче - грохну, освежую, продам вам свежую индейскую кожу, возьму недорого, полета всего лишь... - Шиббл, зачем вы хотите казаться хуже, чем есть? - Откуда вы знаете, какой я есть? - тот пожал плечами и полез в подсумок за бутылкой; пил он из горлышка, помногу, отвратительно рыгал, каждый раз произнося при этом невнятное "пардон". - Если б вы знали, каков я на самом деле, вы бы вряд ли пошли со мной в сельву, мистер. Штирлиц улыбнулся: - Ну, в таком случае, если бы вы все знали про меня, тоже бы не порадовались. - А может, я знаю? - Хм, такого ответа я, честно говоря, не ждал. - Так что, действительно хотите к курандейро? - Да. - Погадать? - Нет, я в это не очень-то верю. - Зря. Но про двадцать баков я вполне серьезно. - А что вы так торгуетесь? Вы же знаете, что деньги у меня есть, здесь сельва, никто следов не найдет, шлепнете - и дело с концом. - Вы мне сразу показались симпатичным, - заметил Шиббл. - Хорошо думаете, с перспективой. "Сейчас самое время с п р а ш и в а т ь, - подумал Штирлиц. - Его можно оттолкнуть вопросами к той стене, опершись о которую придется отвечать правду. Меру приближения к ней я почувствую, при известных коррективах даже версия правды оказывается настоящей правдой; во всяком случае, мне надо понять, как себя вести, парень далеко не простой; когда идешь по нехоженой тропе в сельве, необходимо знать о проводнике чуть больше того, что знаю я, а я знаю лишь то, что его зовут Шибблом". - Откуда вы родом? - спросил Штирлиц атакующе, таким тоном, который предполагал однозначный ответ. - А какое ваше дело? - Шиббл снова достал бутылку из подсумка. - Ваше-то дело какое? "Он англичанин, - подумал Штирлиц. - Слава богу, хоть в этом я убедился. Немец поддался бы моему тону, назвал свой родной город или деревню; хотя - зависит от интеллекта. Бедный шофер Ганс, которого так любил Мюллер и так щедро отдал мне, чтобы парень следил за мной, и так спокойно приказал выпустить в него обойму из "парабеллума", на вопрос о том, где живет, начал описывать мельницу своего отца на развилке дорог возле Бранденбурга. Очень, кстати, поэтично описывал: и белые балки каркаса, на которых держался дом, и герань на подоконниках, помнил даже, на каком окне какого цвета, - ни в ком нет такой доверчивой поэтики, как в крестьянах, оторванных от земли. Парадоксально, но именно они хранят исступленную верность человеку, который оторвал их от деревенского дома и привел в каменный п о р я д о к города; действительно, этот Ганс был предан Мюллеру всецело, без какого-то внутреннего резерва, присущего осторожному - в привязанностях - горожанину". - Вы женаты? - Опять-таки не ваше дело. "Вот что значит островное воспитание, - подумал Штирлиц. - Он отвечает только на такие вопросы, которые ему интересны или в чем-то выгодны; все остальное - его собственность, табу для посторонних". - Разговорчивый вы парень, - заметил Штирлиц. - А чего болтать-то? Каждый ответ - оружие, которое можно обратить против ответившего. Вы-то сами женаты? - Гражданским браком. - А где родились? - В Берне. - В Германии, значит? - Да разве Берн в Германии? Всегда был в Бельгии, - усмехнулся Штирлиц. - Нет, и не в Бельгии, я знаю французский, у вас нет акцента, французы поют, когда говорят по-английски. Кто вы по профессии? - Филолог. - Значит, преподаватель? - Филолог может быть и писателем, и журналистом, и переводчиком... - Ну, а вы кто? - Я же сказал - филолог. Вас интересует не образование, а профессия? Извольте - занимаюсь бизнесом, телефон, телеграф, средства связи. - ИТТ? - неожиданно для Штирлица спросил Шиббл. Подумав мгновение, Штирлиц, тем не менее, ответил: - Именно. - Ваши ребята здесь лихо работают. Их должны вот-вот национализировать. Перон - крутой парень, а все равно роют землю копытами... Даже Игуасу связали с Европой, я раз в два месяца звоню домой, в Лондон... Я родился в Лондоне, там у меня мама... - Я ценю ваше доверие, - сказал Штирлиц. - И обещаю никогда не оборачивать этот ответ против вас, как вы того боялись. - Я боялся? - Шиббл обернулся, и по его скуластому, небритому лицу пробежала какая-то странная улыбка. - Я боялся только одного человека в жизни - отца. С тех пор, как он умер, я никого не боюсь. К сожалению. - Почему "к сожалению"? - Потому что человек не вправе жить без страха, мистер. Страх - это путь к дисциплине, а она, в свою очередь, гарантирует людей от всемирного хаоса. Я поддерживал сэра Освальда Мосли, к вашему сведению. Надеялся, что он наведет порядок на острове. Очень надеялся. Но или англичане его не приняли, или, может, он не смог донести до них свою идею вразумительно. Вот я и уехал сюда из нашего бардака и рад этому безмерно. Людьми я брезгую, а сельвы побаиваюсь, поэтому, наверное, и не спился: пьяные здесь погибают, тут можно жить только трезвому; смерть в сельве - очень страшная штука, мистер, воочию понимаешь, что такое безысходность... Знаете, что это такое? - Догадываюсь, - ответил Штирлиц; тропа шла сквозь бескрайнюю, влажно-знойную, затаенную сельву; тишина подчеркивалась истошными криками попугаев в чащобе и смешливым пением кенарей. - Нет, догадываться об этом нельзя. Вы же не Мэй, который фантазировал про индейцев, вы нормальный... Я чуть было не погиб здесь, заблудился, семь дней шел по реке, а уперся в пересохший ключ... Вот тогда я понял, что это такое - безнадежность. Я кричал все время, плакал и кричал... Унизительно это, да еще с моей-то мордой... - А как выбрались? - Индейца встретил... Он вывел меня... Вы думаете, я сейчас пью виски? Это чай, мистер, можете попробовать, если не верите... - Я верю. - Мы сегодня заночуем у этого индейца, его зовут Джонни... Это я дал ему такое имя, оно ему нравится, вообще-то он... Квыбырахи. Это значит "человек, в котором есть нечто от птицы". Красивое имя, да? - Очень. - Его жену зовут Канксерихи... Красивая... Вообще-то она своих хорошо врачует и предсказывает хорошо, про дождь или там грозу за два дня предупреждает... Это уникальные индейцы... Они помесь гуарани с аче-гуаяки, которых отстреливают... Они перебрались сюда из Парагвая, там их отлавливают сетями и продают в дома белых, здесь этого нет, поспокойнее... Может, ее попросить заняться вами? Тридцать баков на стол - уговорю... - Ей-то хоть десять дадите? - С ума сошли. Они не знают, что делать с этими бумажками... Подарю пару пуговиц, очень ценят пуговицы с униформы, гильзу дам. С каждым человеком надо жить по его закону, а не по твоему. - За что вас судили, Шиббл? Тот резко обернулся: - А вам какое дело? "Оп, птичка, - подумал Штирлиц, - вот я тебя и прихлопнул; когда слышишь, что "с человеком надо жить по его закону", считай, что тебе открылась правда; воистину, не поступок нас выдает и не взгляд, а с л о в о..." - Ровным счетом никакого, - усмехнулся Штирлиц. - Просто интересуюсь. - Почему вы решили, что я был под судом? - Я знаю об этом. Шиббл остановил коня, медленно оглянулся, ловко бросил в рот маленькую трубку-носогрейку: - Шпик? - Вы меня не интересуете как личность, Шиббл. Меня волнуют ваши деловые качества. Мне очень не хочется повторять ваш эксперимент с безнадежным плутанием в сельве - всего лишь... Далеко еще до "человека, в котором есть нечто от духа птицы"? Я был бы чрезвычайно признателен вам, уговори вы его подругу... Вы сказали, ее зовут Канксерихи? - Шпик, - убежденно повторил Шиббл. - Такое имя может запомнить только шпик. Штирлиц показал глазами на тоненькую струйку дыма, поднимавшуюся из чащи: - Пожар? - Здесь влажно, пожары редки... Это поселок, - Шиббл повернул коня, резко отодвинув рукой листву пальмы; звук получился такой, словно перетаскивали тонкое кровельное железо. За этой кряжистой пальмой, невидная с тропы, шла едва приметная дорожка, прорубленная между кустарниками; по ней они вскоре добрались до индейского становища - десяти хижин под конусообразными соломенными крышами на берегу ручья; на вытоптанной площадке, вокруг которой стояли хижины, горел костер, пахло жареным мясом и паленой шерстью. ...Вождь Квыбырахи, названный Шибблом привычным "Джонни", оказался высоким, очень сильным мужчиной в широкой набедренной повязке и в некоем подобии шапки из птичьих перьев; на щеках были вытатуированы продольные стрелы, а на лбу - таинственный символ разума: голова индейца с зажмуренными глазами на фоне восходящего солнца. Он поздоровался с Шибблом достойно, неторопливо, оценивающе, потом кивнул, и крепкие юноши племени бросились к коням путников, чтобы распрячь их, сразу же угадав еле приметный жест вождя. - Это мой друг, - Шиббл кивнул на Штирлица. - Богатый охотник. Квыбырахи ограничился сдержанным полупоклоном, руки Штирлицу не протянул, повернулся и неторопливо, ощущая свое величие, направился в хижину из пожелтевших листьев лиан. Шиббл подтолкнул Штирлица вперед, усмехнулся: - Только говорите медленно, он слаб в испанском... Подбирайте слова попроще. И сразу же об®ясните, что вам не нужен его проводник, ищете целителя, прокомплиментируйте его жене, скажите, что все белые знают ее имя и восторгаются ее волшебством. Выслушав Штирлица, Квыбырахи поинтересовался: - Вы верите в то, что говорят о ней белые люди? - Верю. - Но ведь то, что умеют делать белые врачи, Канксерихи не практикует... Она лечит по-своему... Каждая медицина хороша для своего народа... - Я верю Канксерихи... - Хорошо, она займется вами. Женщина, видимо, была рядом с хижиной, потому что появилась сразу же, без тени смущения или испуга улыбнулась гостям, заметила некоторое удивление в глазах Штирлица и сказала что-то на своем языке. - Она не умеет об®ясняться так, как белые, - пояснил вождь. - Я стану переводить ее слова на ваш язык. Она говорит, что вы, - он посмотрел на Штирлица, - никогда еще не видели такой большой и сильной женщины. Это правда? Действительно, Канксерихи была очень толстой, живот был прямо-таки громадным, и поэтому обнаженная грудь казалась детской, недоразвитой. - Я редко встречал таких красивых женщин, - ответил Штирлиц. Лицо Канксерихи было и впрямь красивым, нежно-шоколадного тона; красота ее при этом таила в себе не вызов (Штирлиц отчего-то вспомнил подругу Роумэна; воистину, вызывающе красива), а, наоборот, умиротворяющее спокойствие. Вождь снова кивнул, перевел слова Штирлица женщине, та чуть улыбнулась и произнесла несколько фраз; говорила она нараспев, словно бы растягивая удовольствие. - Канксерихи говорит, что вы правы. Она дейс

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования