Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Акунин Борис. Пелагея 1-2 -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  -
й рассказал про таинственную всадницу и свое падение (как буквальное, так и нравственное) безо всякой утайки, причем то и дело утирал стекающие по щекам слезы. Лев Николаевич оказался идеальным слушателем - серьезным, не перебивающим и в высшей степени сочувственным, так что и сам чуть не расплакался. - Напрасно вы так себя казните! - воскликнул он, едва чиновник договорил. - Право, напрасно! Я мало что знаю про любовь между мужчинами и женщинами, однако же мне рассказывали, и читать доводилось, что у самого примерного, добродетельного семьянина может произойти что-то вроде затмения. Ведь всякий человек, даже самого упорядоченного образа мыслей, в глубине души живет, ожидая чуда, и очень часто этаким чудом ему мерещится какая-нибудь необыкновенная женщина. Так бывает и с женами, но особенно часто с мужьями - просто оттого, что мужчины более склонны к приключениям. Это пустяки - то, что вы рассказали. То есть, конечно, не пустяки, про пустяки я чтоб вас утешить брякнул, но ничего ведь не произошло. Вы совершенно чисты перед вашей супругой... - Ах, нечист, нечист! - перебил добряка Матвей Бенционович. - Куда более нечист, чем если бы спьяну побывал в непотребном доме. То было бы просто свинство, телесная грязь, а тут я совершил предательство, самое настоящее предательство! И как быстро, как легко - в минуту! Лев Николаевич внимательно посмотрел на собеседника и задумчиво сказал: - Нет, это еще не настоящее предательство, не высшего разбора. - А что же тогда, по-вашему, настоящее? - Настоящее, сатанинское предательство - это когда предают впрямую, глядя в глаза, и получают от своей подлости особенное наслаждение. - Ну уж, наслаждение, - махнул рукой Бердичевский. - А что до подлости, то я и есть самый натуральный подлец. Теперь знаю это про себя и должен буду со знанием этим жить... Эх, - встрепенулся он. - Если б можно было искупить ту минуту, смыть ее с души, а? Я бы на любое испытание, на любую муку пошел, только бы снова почувствовать себя... - Он хотел сказать "благородным человеком", но постеснялся и сказал просто. - ...Человеком. - Испытывать себя полезно и даже необходимо, - согласился Лев Николаевич. - Я так думаю, что... - Стойте! - перебил его товарищ прокурора, охваченный внезапной идеей. - Стойте! Я знаю, через какое испытание я должен пройти! Скажите, ради Бога скажите, где находится тот дом, где жил бакенщик? Знаете? - Конечно, знаю, - удивился Лев Николаевич. - Это вон туда, вдоль берега, до Постной косы, а после налево. Версты две будет. Да только зачем вам? - А вот зачем... И Бердичевский - видно, такая уж нынче была ночь - выдал сердечному другу все следственные тайны: рассказал и про Алешу Ленточкина, и про Лагранжа, и, разумеется, про свою миссию. Слушатель только ахал и головой качал. - Клянусь вам, - сказал в заключение Матвей Бенционович и поднял руку, как во время произнесения присяги на суде, - что я немедленно, сейчас же, отправлюсь к этой чертовой избушке совсем один, дождусь полуночи и войду туда, как вошли туда Алексей Степанович и Феликс Станиславович. Наплевать, если там ничего не окажется, если все суеверие и враки. Главное, что я свой страх преодолею и уже тем собственное уважение верну! Лев Николаевич вскочил и с восторгом воскликнул: - Как чудесно вы это сказали! Я на вашем месте поступил бы точно так же. Только знаете что... - Он порывисто схватил Бердичевского за локоть. - Нельзя вам туда одному идти. Очень уж страшно. Возьмите меня с собой. Нет, правда! Давайте вдвоем, а? И моляще заглянул Матвею Бенционовичу в глаза, так что у того стиснулась грудь и снова потекли слезы. - Благодарю вас, - сказал товарищ прокурора с чувством. - Я ценю ваш порыв, но сердце подсказывает мне, что я должен войти туда один. Иначе ничего не выйдет, да и настоящего искупления не получится. - Он выдавил из себя улыбку и даже попробовал пошутить. - К тому же вы существо столь ангельского образа, что нечистая сила вас может застесняться. - Хорошо-хорошо, - закивал Лев Николаевич. - Я не стану мешать. Я знаете что, я только провожу вас туда, а сам в сторонке встану. В пятидесяти шагах, даже в ста. Но проводить провожу. И вам будет не так одиноко, и мне спокойнее. Мало ли что... Бердичевский ужасно обрадовался этой идее, которая, с одной стороны, не девальвировала предполагаемого искуса, а с другой, все же сулила некую, пусть даже иллюзорную поддержку. Обрадовался - и тут же рассердился на себя за эту радость. Нахмурившись, сказал: - Не в ста шагах. В двухстах. "x x x" Расстались на мостике через быструю узкую речку, которой оставалось течь до озера не более двадцати саженей. - Вон он, домик бакенщика, - показал Лев Николаевич на темный куб, что посверкивал под луной своей белой соломенной крышей. - Так мне никак с вами нельзя? Бердичевский покачал головой. Говорить не решался, потому что зубы были плотно стиснуты - имелось опасение, что если дать им волю, то начнут постыдно клацать. - Ну, Бог в помощь, - взволнованно сказал верный секундант. - Я буду ждать вот здесь, у Прощальной часовни. Если что - кричите, я сразу прибегу. Вместо ответа Матвей Бенционович неловко обнял Льва Николаевича за плечи, на секунду прижал к себе и, махнув рукой, зашагал к избушке. До полуночи оставалось две минуты, но и идти было всего ничего - даже не двести шагов, а самое большее полтораста. Глупости какие, мысленно говорил себе товарищ прокурора, вглядываясь в избушку. И ведь знаю наверное, что ничего не будет. Не может ничего быть. Войду, постою там, да и выйду, чувствуя себя полным остолопом. Хорошо хоть свидетель такой добросердечный. Кто другой на смех бы поднял, ославил бы на весь свет. Мол, заместитель губернского прокурора шастает на свидания с нечисто" силой и еще от страха трясется. Побуждаемая самолюбием, в душе шевельнулась отвага. Теперь нужно было ее бережно, как трепещущий на ветру огонек, распалить, не дать угаснуть. - Ну-те-с, ну-те-с, - протянул Бердичевский, ускоряя шаг. Перед криво заколоченной дверью все же остановился и мелко, чтоб сзади не было видно, перекрестился. Раздеваться догола, конечно, нелепость, решил Матвей Бенционович. Все равно формулу из средневекового трактата он толком не помнил. Ну да ничего, как-нибудь обойдется и без формулы. Дотронуться до нацарапанного на стекле креста и сказать что-то такое про уговор архангела Гавриила с Лукавым. Иди сюда, дух святой, - так, кажется. А если начнутся неприятности, нужно поскорей крикнуть по-латыни, что веруешь в Господа, и все отличным образом устроится. Ерничанье прибавило следователю храбрости. Он взялся за край двери, напрягся что было сил и потянул на себя. Можно было, оказывается, и не напрягаться - створка подалась легко. Ступая по скрипучему полу, Матвей Бенционович попытался определить, где окно. Замер в нерешительности, но в это время месяц, на короткое время спрятавшийся за тучку, снова озарил небосвод, и слева высветился серебристый квадрат. Следователь повернул шею, подавился судорожным вскриком. Там кто-то стоял! Недвижный, черный, в остроконечном куколе! Нет, нет, нет, - замотал головой Бердичевский, чтобы отогнать видение. Словно не выдержав тряски, голова вдруг взорвалась невыносимой болью, пронзившей и череп, и самое мозг. Потрясенное сознание покинуло Матвея Бенционовича, он больше ничего не видел и не слышал. Потом, неизвестно через сколько времени, чувства вернулись к несчастному следователю, однако не все - зрение возвращаться так и не пожелало. Глаза Бердичевского были открыты, но ничего не видели. Он прислушался. Услышал частый-частый стук собственного сердца, даже хлопанье ресниц - вот какая стояла тишина. Втянул носом запах пыли и стружек. Болела голова, затекло тело - значит, жив. Но где он? В избушке? Нет. Там было темно, но не так, не абсолютно темно - будто в гробу. Матвей Бенционович хотел приподняться - ударился лбом. Пошевелил руками - локтям было не раздвинуться. Согнул колени - тоже уперлись в твердое. Тут товарищ прокурора понял, что он и в самом деле лежит в заколоченном гробу, и закричал. Сначала не очень громко, как бы еще не утратив надежды: - А-а! А-а-а! Потом во все легкие: - А-а-а-а!!!! Выкрикнув весь воздух, захлебнулся рыданием. Мозг, приученный к логическому мышлению, воспользовался краткой передышкой и раскрыл Бердичевскому одну загадку - увы, слишком поздно. Так вот почему Лагранж стрелялся левой рукой, снизу вверх! Иначе ему в гробу револьвер было не вывернуть. Кое-как вытянул свой длинноствольный "смит-вессон", пристроил к сердцу, да и выпалил. О, какая лютая зависть к покойному полицмейстеру охватила Матвея Бенционовича! Каким облегчением, каким невероятным счастьем было бы иметь под рукой револьвер! Одно нажатие спуска, и кошмару конец, во веки веков. Глотая слезы, Бердичевский бормотал: "Маша, Машенька, прости... Я снова тебя предал, и еще хуже, чем там, на дороге! Я бросаю тебя, бросаю одну..." А мозг продолжал свою работу, теперь уже никому не нужную. Вот и с Ленточкиным понятно. То-то он после гроба никаких крыш и стен не выносит - вообще никакого стеснения для тела. Рыдания оборвались сами собой - это Бердичевский дошел до следующего открытия. Но Ленточкин каким-то образом из гроба выбрался! Пусть сумасшедший, но живой! Значит, надежда есть! Молитва! Как можно было забыть про молитву! Однако латынь, казалось, твердо вызубренная за годы учебы в гимназии и университете, от ужаса вся стерлась из памяти погибающего Матвея Бенционовича. Он даже не мог вспомнить, как по-латыни "Господи"! И духовный сын владыки Митрофания заорал по-русски: - Верую, Господи, верую!!! Забился в деревянном ящике, уперся в крышку лбом, руками, коленями - и свершилось чудо. Верхняя часть гроба с треском отлетела в сторону, Бердичевский сел, хватая ртом воздух, огляделся по сторонам. Увидел все ту же избушку, после кромешной тьмы показавшуюся необычайно светлой, разглядел в углу и печку, и даже ухват. И окно было на месте, только страшный силуэт из него исчез. Приговаривая "Верую, Господи, верую", Бердичевский перелез через бортик, грохнулся на пол - оказалось, что гроб стоял на столе. Не обращая внимания на боль во всем теле, задвигал локтями и коленями, проворно пополз к двери. Перевалился через порог, вскочил, захромал к речке. - Лев! Николаевич! На помощь! Спасите! - хрипло вопил товарищ прокурора, боясь оглянуться - что, если сзади несется над землей черный, в остром колпаке? - Помогите! Я сейчас упаду! Вот и мостик, вот и ограда. Лев Николаевич обещал ждать здесь. Бердичевский метнулся вправо, влево - никого. Этого просто не могло быть! Не такой человек Лев Николаевич, чтобы взять и уйти! - Где вы? - простонал Матвей Бенционович. - Мне плохо, мне страшно! Когда от стены часовни бесшумно отделилась темная фигура, измученный следователь взвизгнул, вообразив, что кошмарный преследователь обогнал его и поджидает спереди. Но нет, судя по контуру, это был Лев Николаевич. Всхлипывая, Бердичевский бросился к нему. - Слава... Слава Богу! Верую, Господи, верую! Что же вы не отзывались? Я уж думал... Он приблизился к своему соратнику и забормотал: - Я... Я не знаю, что это было, но это было ужасно... Кажется, я схожу с ума! Лев Николаевич, милый, что же это? Что со мной? Здесь молчавший повернул лицо к лунному свету, и Бердичевский растерянно умолк. В облике Льва Николаевича произошла странная метаморфоза. Сохранив все свои черты, это лицо неуловимо, но в то же время совершенно явственно переменилось. Взгляд из мягкого, ласкового, стал сверкающим и грозным, губы кривились в жестокой насмешке, плечи распрямились, лоб пересекла резкая, как след кинжала, морщина. - А то самое, - свистящим голосом ответил неузнаваемый Лев Николаевич и повертел пальцем у виска. - Ты, приятель, того, кукарекнулся. Ну и идиотская же у тебя физиономия! Матвей Бенционович испуганно отшатнулся, а Лев Николаевич, правая щека которого дергалась мелким тиком, ощерил замечательно белые зубы и трижды торжествующе прокричал: - Идиот! Идиот! Идиот! Лишь теперь, самым уголком стремительно угасающего сознания, Бердичевский понял, что он, действительно, сошел с ума, причем не только что, в избушке, а раньше, много раньше. Явь и реальность перемешались в его больной голове, так что теперь уже не разберешь, что из событий этого чудовищного дня произошло на самом деле, а что было бредом заплутавшего рассудка. Втянув голову в плечи и приволакивая ногу, безумный чиновник побежал по лунной дороге, куда глядели глаза, и все приговаривал: - Верую, Господи, верую! "ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БОГОМОЛЬЕ Г-ЖИ ЛИСИЦЫНОЙ" "Дворянка Московской губернии" Надо же так случиться, чтоб прямо перед тем, как прийти второму письму от доктора Коровина, в самый предшествующий вечер, между архиереем и сестрой Пелагией произошел разговор о мужчинах и женщинах. То есть, на эту тему владыка и его духовная дочь спорили частенько, но на сей раз, как нарочно, столкнулись именно по предмету силы и слабости. Пелагия доказывала, что "слабым полом" женщин нарекли зря, неправда это, разве что в смысле крепости мышц, да и то не всех и не всегда. Увлекшись, монахиня даже предложила епископу сбегать или сплавать наперегонки - посмотреть, кто быстрее, однако тут же опомнилась и попросила прощения. Митрофаний, впрочем, нисколько не рассердился, а засмеялся. - Хорошо бы мы с тобой смотрелись, - стал описывать преосвященный. - Несемся сломя голову по Большой Дворянской: рясы подобрали, ногами сверкаем, у меня борода по ветру веником, у тебя патлы рыжие полощутся. Народ смотрит, крестится, а нам хоть бы что - добежали до реки, бултых с обрыва - и саженками, саженками. Посмеялась и Пелагия, однако от темы не отступилась. - Нет сильного пола и нет слабого. Каждая из половин человечества в чем-то сильна, а в чем-то слаба. В логике, конечно, изощренней мужчины, от этого и большая способность к точным наукам, но здесь же и недостаток. Вы, мужчины, норовите все под гимназическую геометрию подогнать и, что у вас в правильные фигуры да прямые углы не всовывается, от того вы отмахиваетесь и потому часто главное упускаете. И еще вы путаники, вечно понастроите турусов на колесах, где не надо бы, да сами под эти колеса и угодите. Еще гордость вам мешает, больше всего вы страшитесь в смешное или унизительное положение попасть. А женщинам это все равно, мы хорошо знаем, что страх этот глупый и ребяческий. Нас в неважном сбить и запутать легче, зато в главном, истинно значительном, никакой логикой не собьешь. - Ты к чему это все говоришь? - усмехнулся Митрофаний. - Зачем вся твоя филиппика? Что мужчины глупы и надобно власть над обществом у них отобрать, вам передать? Монахиня ткнула пальцем в очки, съехавшие от запальчивости на кончик носа. - Нет, владыко, вы совсем меня не слушаете! Оба пола по-своему умные и глупые, сильные и слабые. Но в разном! В том и величие замысла Божия, в том и смысл любви, брака, чтоб каждый свое слабое подкреплял тем сильным, что есть в супруге. Однако говорить серьезно епископ нынче был не настроен. Изобразил удивление: - Замуж, что ли, собралась? - Я не про себя говорю. У меня иной Жених есть, который меня лучше всякого мужчины укрепляет. Я про то, что напрасно вы, отче, в серьезных делах только на мужской ум полагаетесь, а про женскую силу и про мужскую слабость забываете. Митрофаний слушал да посмеивался в усы, и это распаляло Пелагию еще больше. - Хуже всего эта ваша снисходительная усмешечка! - наконец взорвалась она. - Это в вас от мужского высокомерия, монаху вовсе не уместного! Не вам ли сказано: "Нет мужеского пола, ни женского, ибо все вы одно во Христе Иисусе"? - Знаю, отчего ты мне проповеди читаешь, отчего бесишься, - ответил на это проницательный пастырь. - Обижена, что я в Новый Арарат не тебя послал. И к Матвею ревнуешь. Ну как он все размотает без участия твоей рыжей головы? А Матвей беспременно размотает, потому что осторожен, проницателен и логичен. - Здесь Митрофаний улыбаться перестал и сказал уже без шутливости. - Я ли тебя не ценю? Я ли не знаю, как ты сметлива, тонка чутьем, угадлива на людей? Но, сама знаешь, нельзя чернице в Арарат. Монастырский устав воспрещает. - Вы это говорили уже, и я при Бердичевском препираться не стала. Сестре Пелагии, конечно, нельзя. А Полине Андреевне Лисицыной очень даже возможно. - Даже не думай! - построжел преосвященный. - Хватит! Погрешили, погневили Бога, пора и честь знать. Каюсь, сам я виноват, что благословлял тебя на такое непотребство - во имя установления истины и торжества справедливости. Весь грех на себя брал. И если б в Синоде про шалости эти узнали, прогнали б меня с кафедры взашей, а возможно, и сана бы лишили. Но зарок я дал не из опасения за свою епископскую мантию, а из страха за тебя. Забыла, как в последний раз чуть жизни через лицедейство это не лишилась? Все, не будет больше никакой Лисицыной, и слушать не желаю! Долго еще препирались из-за этой самой таинственной Лисицыной, друг друга не убедили и разошлись каждый при своем мнении. А наутро почта доставила преосвященному письмо с острова Ханаана, от психиатрического доктора Коровина. Владыка вскрыл конверт, прочитал написанное, схватился за сердце, упал. Начался в архиерейских палатах невиданный переполох: набежали врачи, губернатор верхом прискакал - без шляпы, на неоседланной лошади, предводитель из загородного поместья примчался. Не обошлось, конечно, и без сестры Пелагии. Она пришла тихонечко, посидела в приемной, испуганно глядя на суетящихся врачей, а после, улучив минутку, отвела в сторону владычьего секретаря, отца Усердова. Тот рассказал, как случилось несчастье, и злополучное письмо показал, где говорилось про нового пациента коровинской больницы. Остаток дня и всю ночь монахиня простояла в архиерейской образной на коленях - не на prie-Dieu (скамеечка для коленопреклонения (фр.)), а прямо на полу. Горячо молилась за исцеление недужного, смерть которого стала бы несчастьем для целого края и для многих, любивших епископа. В опочивальню, где врачевали больного, Пелагия и не совалась - без нее ухаживалыциков хватало, да и все одно не пустили бы. Там над бесчувственным телом колдовал целый консилиум, а из Санкт-Петербурга, вызванные телеграммой, уж ехали трое наиглавнейших российских светил по сердечным недугам. Утром к коленопреклоненной инокине вышел самый молодой из докторов, хмурый и бледный. Сказал: - Очнулся. Вас зовет. Только недолго. И, ради Бога, сестрица, без рыданий. Его волновать нельзя. Пелагия с трудом поднялась, потерла синяки на коленях, пошла в опочивальню. Ах, как скверно пахло в скорбном покое! Камфорой, крахмальными халатами, прокипяченным металлом. Митрофаний лежал на высоком старинн

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования