Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Акунин Борис. Пелагея 1-2 -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  -
ж вы угождаете земным властителям, когда они вас навещают. Рассказывали мне, что в прошлый год, когда к вам великих княжон на богомолье привозили, вы будто бы к каждой святыне ковровую дорожку уложили и хор ваш перед приезжими целый концерт затеял. Это перед девочками-то малолетними! А зачем вы к генерал-губернатору самолично ездили синеозерскую дачу святить и даже чудотворную икону с собой возили? - Ради богоугодного дела! - горячо воскликнул Виталий. - Ведь телом-то на земле живем и по земле ступаем! За то, что я их императорским высочествам угодил, монастырю от дворцового ведомства в Петербурге участок под церковь подворскую пожалован. А генерал-губернатор в благодарность колокол бронзовый пятисотпудовый прислал. Это ж не мне, многогрешному Виталию, это церкви надобно! - Ох, боюсь я, что нашей церкви за лобызание с земной властью придется дорогую цену заплатить, - вздохнул епископ. - И, возможно, в не столь отдаленном времени... Ну да ладно, - неожиданно улыбнулся он после короткой паузы. - Только приехал и сразу браниться - тоже не очень по-доброму выходит. Хотел бы я, отец Виталий, знаменитый ваш остров осмотреть. Давно мечтаю. Архимандрит почтительно наклонил голову. - Я уж и то удивлялся, чем прогневал ваше преосвященство, отчего Арарат никогда посещением не удостоите. Если б заранее известить изволили, и встречу бы достойную приготовил. А так что же - не взыщите. - Это ничего, я парадности не любитель, - благодушно сказал архиерей, сделав вид, что не заметил в словах настоятеля скрытого упрека. - Хочу увидеть все, как бывает в обыденности. Вот прямо сейчас и начну. - А оттрапезничать? - встревожился отец келарь. - Рыбки нашей синеозерской, пирогов, солений, меда-пряничков? - Благодарствуйте, доктора не велят. - Митрофаний постучал себя по левой половине груди и поднялся. - Отвары пью, кашицы скучные вкушаю, тем и сыт. - Что ж, готов сопровождать куда велите, - поднялся и Виталий, а за ним остальные. - Карета запряжена. Владыка ласково молвил: - Мне ведомо, сколько у вашего высокопреподобия забот. Не тратьте время на пустое чинопочитание, мне это не лестно, да и вам не в удовольствие. - Так я отряжу с вашим преосвященством отца Силуана или отца Триадия. Нельзя ж вовсе без провожатого. - Не нужно и их. Я ведь к вам не с инспекцией, как вы, должно быть, подумали. Давно желал и даже мечтал побывать у вас попросту, как обычный паломник. Бесхитростно, безо всяких начальственных видов. Голос у владыки и в самом деле был бесхитростный, но Виталий насупился еще пуще - не поверил в Митрофаниеву искренность. Верно, решил, что епископ хочет осмотреть монастырские владения без подсказчиков и соглядатаев. И правильно решил. Только теперь преосвященный глянул на Полину Андреевну. - Вот госпожа... Лисицына со мной поедет, давняя моя знакомица. Не откажите, Полина Андреевна, составить компанию старику. - И как поглядит в упор из-под густых бровей - Лисицына сразу с места вскочила. - Поговорим о прежних днях, расскажете о своем житье-бытье, сравним наши впечатления от святой обители. Нехорошим это было сказано тоном - во всяком случае, так помнилось Полине Андреевне. - Хорошо, отче, - пролепетала она, опустив глаза. Настоятель уставился на нее с тяжелым подозрением во взоре. Недобро усмехнувшись, поинтересовался: - Что крокодил, матушка, боле не мучает? Лисицына смолчала, только голову еще ниже опустила. Выехали из ворот в той же карете, что доставила Полину Андреевну из пансиона. Пока ничего сказано не было. Преступница волновалась, не знала, с чего начать: то ли каяться, то ли оправдываться, то ли про дело говорить. Митрофаний же молчал со смыслом - чтоб прониклась. Глядел в окошко на опрятные араратские улицы, одобрительно цокал языком. Заговорил неожиданно - госпожа Лисицына даже вздрогнула. - Ну а крокодил - это что? Опять озорство какое-нибудь? - Грешна, отче. Обманула высокопреподобного, - смиренно призналась Полина Андреевна. - Грешна, ох грешна, Пелагиюшка. Много делов натворила... Вот оно, началось. Покаянно вздохнула, потупилась. Митрофаний же, загибая пальцы, стал перечислять все ее вины: - Клятву преступила, данную духовному отцу, больному и даже почти что умирающему. - Я не клялась! - быстро сказала она. - Не лукавь. Ты мою просьбу безмолвную - в Арарат не ездить - преотлично поняла и головой кивнула, руку мне поцеловала. Это ли не клятва, змея ты вероломная? - Змея, как есть змея, - согласилась Полина Андреевна. - В недозволенные одежды вырядилась, сан монашеский осрамила. Шея вон голая, тьфу, смотреть зазорно. Лисицына поспешно прикрыла шею платком, но попыталась сей пункт обвинения отклонить: - В иные времена вы сами меня на такое благословляли. - А сейчас не то что благословения не дал - прямо воспретил, - отрезал Митрофаний. - Так иль не так? - Так... - В полицию думал на тебя заявить. И даже оказался бы неизвинимым, не сделав этого. Деньги у пастыря похитила! Это уж так пасть - ниже некуда! На каторгу бы тебя, самое подходящее для воровки место. Полина Андреевна не возразила - нечего было. - И если я не объявил тебя, беглую черницу и разбойницу, в полицейский розыск на всю империю - а тебя по рыжести и конопушкам быстро бы сыскали, - то единственно из благодарности за исцеление. - За что? - изумилась Лисицына, думая, что ослышалась. - Как узнал я от сестры Христины, что ты, на меня сославшись, уехала куда-то, да как понял, что ты умыслила, сразу мое здоровье на поправку пошло. Устыдился я, Пелагиюшка, - тихо сказал архиерей, и стало видно, что вовсе он не гневается. - Устыдился слабости своей. Что ж я, как старуха плаксивая, на постели валяюсь, докторские декокты с ложечки кушаю? Чад своих несчастных в беде бросил, все на женские плечи свалил. И так мне стыдно сделалось, что я уж на второй день садиться стал, на четвертый пошел, на пятый маленько в коляске по городу прокатился, а на восьмой засобирался в дорогу - сюда, к вам. Профессор Шмидт, который меня из Питера хоронить ехал, говорит, что отродясь не видал такого скорого выздоровления от надорвания сердечной мышцы. Уехал профессор в столицу, очень собой гордый. Теперь ему за визиты и консультации станут еще больше денег платить. А вылечила меня ты, не он. Всхлипнув, Полина Андреевна облобызала преосвященному худую белую руку. Он же поцеловал ее в пробор. - Ишь, напарфюмилась-то, - проворчал епископ, уже не прикидываясь сердитым. - Ладно, о деле говори. Лисицына достала из-за пазухи письмо, протянула. - Лучше прочтите. Тут все самое главное. Каждый вечер приписывала. Короче и ясней выйдет, чем рассказывать. Или хотите словами? Митрофаний надел пенсне. - Дай прочту. Чего не пойму - спрошу. Со всеми накопившимися чуть не за целую неделю приписками письмо было длинное, мало не на десяток страниц. Строчки кое-где подмокли, расплылись. Карета остановилась. Возница-монах, сняв колпак, спросил: - Куда прикажете? Из города выехали. - В лечебницу доктора Коровина, - сказала Полина Андреевна вполголоса, чтобы не мешать читающему. Покатили дальше. Она жалостно рассматривала перемены в облике владыки, вызванные недугом. Ох, рано он встал с постели. Как бы снова беды не вышло. Но, с другой стороны, лежать в бездействии ему только хуже бы было. В одном месте преосвященный вскрикнул, как от боли. Она догадалась: про Алешу прочел. Наконец, владыка отложил листки, хмуро задумался. Спрашивать ни о чем не спрашивал - видно, толково было изложено. Пробормотал: - А я-то, старик ненадобный, пилюли глотал да ходить учился... Ох, стыдно. Полине Андреевне не терпелось поговорить о деле. - Мне, владыко, загадочные речения старца Израиля покою не дают. Там ведь что выходит-то... - Погоди ты со своими загадками, - отмахнулся Митрофаний. - Про это после потолкуем. Сначала главное: Матюшу видеть хочу. Что, плох? - Плох. "День последний. Середина" - Очень плох, - подтвердил доктор Коровин. - С каждым днем достучаться до него все труднее. Энтропоз прогрессирует. День ото дня больной делается все более вялым и пассивным. Ночные галлюцинации прекратились, но я вижу в этом не улучшение, а ухудшение: психика уже не нуждается в возбуждениях, Бердичевский утратил способность испытывать такие сильные чувства, как страх, у него ослабился инстинкт самосохранения. Вчера я провел опыт: велел не приносить ему пищи, пока не попросит сам. Не попросил. Так весь день и просидел голодный... Он перестает узнавать людей, если не видел их со вчерашнего дня. Единственный, кому удавалось хоть как-то втянуть его в связный разговор, - сосед, Лямпе, но тот тоже субъект специфический и не мастер красноречия - Полина Андреевна видела, знает. Весь мой опыт подсказывает, что дальше будет только хуже. Если хотите, можете забрать у меня больного, но даже в наимоднейшей швейцарской клинике, хоть у самого Швангера, результат будет тот же. Увы, современная психиатрия в подобных случаях беспомощна. Втроем - доктор, епископ и Лисицына - они вошли в коттедж No 7. Заглянули в спальню. Две пустые кровати - одна, Бердичевского, скомканная, вторая аккуратно застеленная. Вошли в лабораторию. Несмотря на день, шторы задвинуты, свет не горит. Тихо. Над спинкой кресла торчала лысеющая макушка Матвея Бенционовича, в прежние времена всегда прикрытая виртуозным зачесом, а теперь беззащитная, голая. На звук шагов больной не обернулся. - А где Лямпе? - шепотом спросила Полина Андреевна. Коровин голос понижать не стал: - Понятия не имею. Как ни приду, его все нет. Пожалуй, уже несколько дней его не видел. Сергей Николаевич у нас личность самостоятельная. Должно быть, открыл еще какую-нибудь эманацию и увлечен "полевыми экспериментами" - есть у него такой термин. Владыка остался у порога. Глядел на затылок своего духовного чада, часто-часто моргая. - Матвей Бенционович! - позвала госпожа Лисицына. - Вы погромче, - посоветовал Донат Саввич. - Он теперь откликается лишь на сильные раздражители. Она во весь голос крикнула: - Матвей Бенционович! Смотрите, кого я к вам привела! Была у Полины Андреевны маленькая надежда: увидит Бердичевский любимого наставника и встряхнется, пробудится к жизни. На крик товарищ прокурора оглянулся, поискал источник звука. Нашел. Но посмотрел только на женщину. Ее спутников взгляда не удостоил. - Да? - медленно спросил он. - Что вам, сударыня? - Раньше он про вас все время спрашивал! - в отчаянии прошептала она Митрофанию. - А теперь и не глядит... А где господин Лямпе? - осторожно спросила она, приблизившись к сидящему. Тот произнес тускло, безразлично: - Под землей. - Видите? - пожал плечами Коровин. - Реакция лишь на интонацию и грамматику вопроса, с бредовым откликом. Новый этап в развитии душевной болезни. Архиерей шагнул вперед, решительно отодвинув доктора в сторону. - Дайте-ка. Физические повреждения мозга - сие безусловно по части медицины, а вот что до болезней души, в которую, как говорили в старину, бес вселился, - это уж, доктор, по моему ведомству. - И, властно повысив голос, приказал. - Вы вот что, оставьте-ка нас с господином Бердичевским вдвоем. И не приходите, пока не позову. Неделю не буду звать - значит, неделю не приходите. Чтоб никто, пи один человек. Понятно вам? Донат Саввич усмехнулся: - Ах, владыко, не по вашей это епархии, уж поверьте. Этого беса молитовкой да святой водицей не изгонишь. Да и не позволю я у себя в клинике средневековье устраивать. - Не позволите? - прищурился архиерей, оглянувшись на доктора. - А разгуливать больным меж здоровых позволяете? Что это вы здесь, в Арарате, за смешение устроили? Не разберешь, которые из публики вменяемые. И так на свете живешь, не всегда понимаешь, кто вокруг сумасшедший, кто нет, а у вас на острове и вовсе один соблазн и смущение. Этак и здравый про самого себя засомневается. Вы лучше делайте, что вам сказано. Не то воспрещу вашему заведению на церковной земле пребывать. Коровин далее спорить не осмелился. Развел руками - мол, делайте что хотите, - повернулся да вышел. - Пойдем-ка, Матюша. Епископ ласково взял больного за руку, повел из темной лаборатории в спальню. - Ты, Пелагия, с нами не ходи. Когда можно будет - кликну. - Хорошо, отче, я в лаборатории подожду, - поклонилась Лисицына. Бердичевского владыка усадил на кровать, себе пододвинул стул. Помолчали. Митрофаний смотрел на Матвея Бенционовича, тот - в стену. - Матвей, неужто вправду меня не узнал? - не выдержал преосвященный. Только тогда Бердичевский перевел на него взгляд. Помигал, сказал неуверенно: - Вы ведь духовная особа? Вот и панагия у вас на груди. Ваше лицо мне знакомо. Должно быть, я вас во сне видел. - А ты меня потрогай. Я тебе не снюсь. Разве ты не рад мне? Матвей Бенционович послушно потрогал посетителя за рукав. Вежливо ответил: - Отчего же, очень рад. Посмотрел на владыку еще и вдруг заплакал - тихонько, без голоса, но со многими слезами. Проявлению чувств, пускай даже такому, Митрофаний обрадовался. Принялся поглаживать убогого по голове и сам все приговаривал: - Поплачь, поплачь, со слезами из души яд выходит. Но Бердичевский, кажется, пристроился плакать надолго. Все лил слезы, лил, и что-то очень уж монотонно. И плач был странный, похожий на затяжную осеннюю морось. Преосвященный весь свой платок измочил, утирая духовному сыну лицо, а платок был изрядный, мало не в аршин. Нахмурился епископ. - Ну-ну, поплакал и будет. Я ведь к тебе с хорошими вестями, очень хорошими. Матвей Бенционович покорно похлопал глазами, и те немедленно высохли. - Это хорошо, когда хорошие вести, - заметил он. Митрофаний подождал вопроса, не дождался. Тогда объявил торжественно: - Тебе производство в следующий чин пришло. Поздравляю. Ты ведь давно ждешь. Теперь ты статский советник. - Мне статским советником быть нельзя. - Бердичевский рассудительно наморщил лоб. - Сумасшедшие не могут носить чин пятого класса, это воспрещено законом. - Еще как могут, - попробовал шутить владыка. - Я знаю особ даже четвертого и, страшно вымолвить, третьего класса, которым самое место в скорбном доме. - Да? - немножко удивился Матвей Бенционович. - А между тем артикул государственной службы этого совершенно не допускает. ' Снова помолчали. - Но это еще не главная моя весть. - Епископ хлопнул Бердичевского по колену - тот вздрогнул и плаксиво сморщился. - У тебя ведь мальчик родился, сын! Здоровенький, и Маша здорова. - Это очень хорошо, - кивнул товарищ прокурора, - когда все здоровы. Без здоровья ничто не приносит счастья - ни слава, ни богатство. - Уж и имя выбрали. Подумали-подумали и назвали.... - Митрофаний выдержал паузу. - Акакием. Будет теперь Акакий Матвеевич. Чем не прозвание? Матвей Бенционович одобрил и имя. И опять наступила тишина. Теперь молчали с пол-часа, не меньше. Видно было, что Бердичевскому безмолвие отнюдь не в тягость. Он и не двигался почти, смотрел прямо перед собой. Раза два, когда Митрофаний пошевелился, перевел на него взгляд, благожелательно улыбнулся. Не зная, как еще пробиться через глухую стенку, архиерей завел разговор о семействе - для этой цели фотографические карточки из Синеозерска прихватил. Матвей Бенционович снимки рассматривал с вежливым интересом. Про жену сказал: - Милое лицо, только неулыбчивое. И дети ему тоже понравились. - У вас очаровательные крошки, отче, - сказал он. - И как много. Я и не знал, что лицам монашеского звания дозволяется детей иметь. Жалко, мне детей заводить нельзя, потому что я сумасшедший. Закон воспрещает сумасшедшим вступать в брак, а если кто уже иступил, то такой брак признается недействительным. Мне кажется, я тоже прежде был женат. Что-то такое припо... Тут раздался осторожный стук, и в дверь просунулось веснушчатое лицо Полины Андреевны - ужасно некстати. Владыка замахал на духовную дочь рукой: уйди, не мешай - и дверь затворилась. Но момент был упущен, в воспоминания Бердичевский так и не пустился - отвлекся на таракана, что медленно полз по тумбочке. Шли минуты, часы. День стал меркнуть. Потом угас. В комнате потемнело. Никто больше в дверь не стучал, не смел тревожить епископа и его безумного подопечного. - Ну вот что, - сказал Митрофаний, с кряхтением поднимаясь. - Устал я что-то. Буду устраиваться на ночь. Физика твоего все равно нет, а появится - доктор его в иное место определит. Улегся на вторую постель, вытянул занемевшие члены. Матвей Бенционович впервые проявил некоторые признаки беспокойства. Зажег лампу, повернулся к лежащему. - Вам здесь не положено, - нервно проговорил он. - Это помещение для сумасшедших, а вы здоровый. Митрофаний зевнул, перекрестил рот, чтоб злой дух не влетел. - Какой же ты сумасшедший? Не воешь, по полу не катаешься. - По полу не катаюсь, но бывало, что выл, - признался Бердичевский. - Когда очень страшно делалось. - Ну и я с тобой выть буду. - Голос преосвященного был безмятежен. - Я, Матюша, теперь тебя никогда не оставлю. Мы всегда будем вместе. Потому что ты мой духовный сын и потому что я тебя люблю. Знаешь ты, что такое любовь? - Нет, - ответил Матвей Бенционович. - Я теперь ничего не знаю. - Любовь - это значит все время вместе быть. Особенно, когда тому, кого любишь, плохо. - Нельзя вам здесь! Как вы не понимаете! Вы же епископ! Ага! Митрофаний в полумраке сжал кулаки. Вспомнил! Ну-ка, ну-ка. - Это мне, Матюша, все равно. Я с тобой останусь. И тебе больше не будет страшно, потому что вдвоем страшно не бывает. Будем с тобой оба сумасшедшие, ты да я. Доктор Коровин меня примет, случай для него интересный: губернский архиерей мозгами сдвинулся. - Нет! - заупрямился Бердичевский. - Вдвоем с ума не сходят! И это тоже показалось преосвященному добрым признаком - прежде-то Матвей Бенционович со всем соглашался. Митрофаний сел на кровати, свесил ноги. Заговорил, глядя бывшему следователю в глаза: - А я и не думаю, Матвей, что ты с ума сошел. Так, тронулся немножко. С очень умными это бывает. Очень умные часто хотят весь мир в свою голову втиснуть. А он весь туда не помещается, Божий-то мир. Углов в нем много, и преострые есть. Лезут они из черепушки, жмут на мозги, ранят. Матвей Бенционович взялся за виски, пожаловался: - Да, жмут. Иногда знаете как больно? - Еще бы не больно. Вы, умные, если чего в мозгу вместить не можете, то начинаете от мозга своего шарахаться, с ума съезжать. А на что иное переехать вам не дано, потому что у человека кроме ума только одна другая опора может быть - вера. Ты же, Матюша, сколько ни повторяй "Верую, Господи", все равно по-настоящему не уверуешь. Вера - это дар Божий, не всякому дается, а очень умным он достается вдесятеро труднее. Вот и выходит, что от ума ты отъехал, к вере не приехал, отсюда и все твое сумасшествие. Что ж, веры я тебе дать не мог

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования