Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Балашов Д.М.. Господин Великий Новгород -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  -
иногда взглядывая на маленькую Малушу, что, сопя, силилась посадить тряпочную куклу на деревянного коня, крепко прижимая ее и забавно всплескивая ручонками, когда кукла снова падала. <Летом и мы на сенокос поедем!> - подумала Домаша. Замечталась, слушая, взгрустнулось что-то. Девка сказывала: - Ну, вот он на тот год пошел с новой жонкой стога метать. Нецистый-то увидал, притворился вихорем и стог розметал у его. Сам пришел к жоны и говорит, хвастат: <Твой-то муж стог сметал, а я рознес!> - <А где-ка он?> - <А с новой жонкой стога мецет!> Она и стала просить нецистого: <Покажи да покажи, где мой муж, Иванко, стога мецет?> Он ей на горку вызнел: <Смотри, - бает, - вон они!> - <А я, - отвецает, - плохо вижу цтой-то, спусти пониже>. - <Там-то, - говорит, - трава цертополох, я ее боюсь!> - Ето верно, - поддакнула Полюжиха, - первое дело чертополох! Под зголовье положить али там в байны повесить - нечистый-то уж и не заходит! - Ну ницего, жонка молитце ему: <Маленько-то пониже спусти!> Он спустил, она и скочила, полезла туда, в траву ету. Нецистый ее имал, не мог поимать никак, портище всё с ее сорвал только. Она и приползла к им туда ногушком. <Не пугайтесь, - говорит, - это я, Иван, твоя жона. Я, - говорит, - нага, дайте мне оболоцитьсе>. - <Ты мне не нать, - говорит, - у меня друга жонка есть!> - Вота какой! - <Ницего, - говорит, - я вас не розведу, в монастырь уйду>. Так ей и принели. Жонка та, другая, со себя рубаху ей отдала. - И ушла в монастырь? - Ушла. Покрова Богородицы монастырь, на Зверинци. Тамо постриглась. - Бедна! - А уж побыла за нецистым, дак! - Никак едут! - вдруг молвила Ульяния, отрываясь от шитья. И побелела, откинулась в кресле: - Олекса! Чуяло мое сердце! Все побросали работу. Поднялся переполох. - Онфимка, Онфимка где? - звала Домаша, непослушными пальцами накидывая епанечку. Янька кинулась стремглав за Онфимом. - Ох, батюшки! - Сына, сына возьми! - подтолкнула Домашу опомнившаяся Ульяния. Сама, прикрикнув на заметавшуюся девку, истово перекрестилась на иконы, вздохнула, неспешно двинулась встречать. Олекса уже разворачивался во двор. Заскрипели, распахиваясь, створы ворот, метнулось радостно-испуганное лицо - сгоряча не узнал, кто такая, - заторопился, забилось сердце, и, пока вылезал, увидел, понял - весь дом уже на ногах. Янька и Онфимка выскочили на крыльцо: - Батя, батя! Унеслись в дом. В сенях встретила прежде мать, ткнулась в грудь, всхлипнула. - Радость у нас, Олекса! Отступила, седая, сияющая, строгая, повела очами на невестку, скрещивая руки. Домаша стояла, вся трепетно подавшись вперед. Шагнул Олекса, бережно принял теплый живой сверток. Грудным, звенящим, срывающимся голосом подсказала: - Сын, Олекса! - и тоже заплакала. Олекса посмотрел на крохотное личико, большие бессмысленные глаза - тенью прошло воспоминание о первенце, умершем до года, - бережно отдал. Мать приняла ребенка. Обнял жену, огладил по голове и плечам загрубевшей рукой. Теперь дети. Они уже прыгали от нетерпения, ждали очереди: восьмилетняя Янька и шестилетний Онфим. Тут так и повисли на руках. Подросли! - Ты, Янька, гляди невестой скоро будешь! - Онфима пора грамоте учить! - отозвалась мать. - С сенами управимсе, а там и за псалтырь, а? - А я уже буквы знаю, ты мне, тятя, буквицу купи, а то Янька не дает свою! - Всё деретесь? Ужо куплю! Только четырехлетняя Малуша пряталась, забыла отца и теперь глядела боязливо. Подхватил и ее, поднял. Испугался вдруг: заплачет? Нет, нерешительно потрогала она курчавую бороду, улыбнулась, ручонками закрыла лицо. - Ишь скромница! Вступили в горницу. Уселись: сперва мать, потом Олекса, потом Домаша. Девка (отметил: новая, верно, для ребенка взяли) во все глаза - даже рот раскрыла, - заглядевшись на Олексу, приняла маленького, убежала в заднюю горницу. - Как окрестили? - Лукой, по деду. Тебя не дождались. - Ин добро. Девка чья? - Деревенская, Трофима, сапожника, сродственница. - Трофимки... косого? А, знаю! Как звать-то? - Ховрой. - Ну зови Станяту ко столу! А там и в баню! - Велеть? - привскочила Домаша. - Вели, - отозвалась мать, - девок пошли... Другое в это время на дворе. Любава, в кожаных выступках на босу ногу, помогает Станяте закатывать под навес сани, распрягать и заводить в конюшню лошадей, то и дело руками, будто нечаянно, натыкаясь на руки Станяты, бессовестно обжигая карими глазами. - Соскучила без тебя, сил нет! - Ну! - Станята хмурился и улыбался вместе. - Скажи, по Олексе разве! - Станя! Пятясь, потянула за рукав в конюшню, обвила руками за шею: - Глупый! То когда уже было, глупый... Купец мой! (Знала, чем задеть.) - Мне купечества видать, как свиньи неба. - Будешь! Тряхнула головой, так что звякнули серебряные кольца в волосах, притопнула твердыми выступками: - Увидишь, сделаю! Не удержался Станята, стиснул, так что кости затрещали. - Хмель ты, чистый хмель! Иди, коней надо поставить. Баню нам сготовь! - Сейчас! Расхохоталась, убежала. Маленькая девка просунула носик в конюшню. - Станята! Тебя хозяин ко столу кличет! - Иду! Закусили сижком, шаньгами, выпили по чаще домашнего меда. Похохатывая, перебивая друг друга, рассказывали, как свалили кабана. Жена, сияющая от каждого взгляда Олексы, стала прибирать со стола. О серьезных делах Олекса пока не говорил. Тяжело дался этот путь! Колыванцы стали до того несговорчивы, что не на шутку задумался он: как дальше? А князю и горя мало. А посадник что думает? Свой ведь, с нашей, торговой стороны, Михаил Федорович. И терем его недалеко стоит, со сеней маковка видна. Отпустив Станяту (Домаша, прибрав, тоже вышла), остался вдвоем с матерью за чашей с медом. Разом перестал хохотать, вдруг почувствовал, что устал с дороги, задумался. Исподволь, осторожно разглядывал мать: сдала, резче легли морщины у носа, запал рот, вся стала как словно суше... Никак и брови уже поседели? Вот уж у самого дети растут, а все не может представить Олекса, как будет жить без матери. Давно ли, кажется, уводила она его, обиженного, плачущего, за руку со двора, когда, бывало, в перекорах уличных стыдили соседи: <Чужим добром разжились! Лука-то ваш с Мирошкина разоренья только и поправился!> Причесывая разлохмаченного, в перемазанной рубашонке меньшого своего, Ульяния вытирала ему подолом мокрый нос и, строго сводя брови, приговаривала: - Собаки! Собаки и есть! Сами-то больно святы! Мирошкиничей разбивали, дак по три гривны на зуб всему Новугороду разделили, и их не обошли небось! А после тех одних и запомнили, кто Мирошкин двор громил! Дедушко-то наш еще обгорел на пожаре! И, прижав к себе маленького Олексу, успокаивая, рассказывала про деда: как в тот год, когда переехали в Новый Город, был конский мор, как бабка свое серебро: колты*, и монисто, и браслеты киевской работы сканного дела - продала, и на все то Лука снаряжал ладьи до Раковора; как сам, надсаживаясь, таскал бревна на терем; как по совету деда Луки Творимир начинал торговлю с Корелой, ту, что Олекса и сейчас ведет... _______________ * К о л т ы - подвески к головному убору. - Дедушко Лука богатырь был. Никого не боялся, ни перед кем головы не клонил. И уважали его! - приговаривала Ульяния, поглаживая сына твердой суховатой рукой по светлой голове. Затихая, силился Олекса представить себе деда - и не мог. Вспоминал большой дубовый крест на могиле... И вечно она была седой, как помнил. Морщин только не было раньше. Эх, да и замечал разве? Мать как воздух. Пьешь его полной грудью, и думы нет, чтобы не хватило когда... Сидел Олекса, молчал, нарочно оттягивая время. Прикидывал: к кому теперь? К брату Тимофею, серебряному весцу*, первое дело. К тысяцкому. Это потом, тут разговор будет. К тестю Завиду - этого надо завтра звать на трапезу. Отца Герасима, конечно. Улыбнулся: отец Герасим и венчал, и отпускал грехи, и еще крестил Олексу, - без него уж не обходилось ни одно семейное торжество. К куму Якову, старому другу, книгочию... _______________ * В е с е ц - меняла. Серебро ходило в слитках, без клейма. При расплатах его всегда взвешивали. - Максим Гюрятич в Нове-городе, мать? Улыбнулся опять, вспоминая хитрого весельчака. - Здесь. Неделю, как и прибыл. Тебя прошал! Этого позвать обязательно, без него пир не в пир. Страхона, замочника. Кузнеца Дмитра. Горд - как же, староста! Может и заупрямиться, придется самому поклониться. Хотя... лонись, когда погорел - сильно погорели тогда, весь Неревский конец огонь взял без утечи, по воде ходил огонь, что было на судах, и то сгорело, - кто помог? Я же! Еще и должен мне о сю пору... Придет! Станяту пошлю на коне. Да и дело есть - поди, разнюхал уже, что свейское железо везу! Значит, Дмитра... Так перебирал в уме всех, кого надо пригласить. Мать между тем, тоже налившая себе меду ради сыновья приезда, неспешно отпивая, сказывала: - На масляной расторговались, датские сукна все вышли у Нездилки. Олфоромею Роготину заплатила полчетверти на десять кун, да Чупровым две гривны серебра дала с ногатой*. _______________ * Слово <куны> обозначало и определенную денежную единицу и вообще деньги. Счет в Древней Руси велся на серебро. Основной денежной единицей была гривна - серебряный слиток. 1 гривна, 49,25 грамма серебра = 25 ногатам = 50 кунам = 100 векшам, или веверицам (белкам). В Новгороде была принята и новая гривна (197 граммов серебра), равная четырем старым (<ветхим>) гривнам. Мелкие деньги были кожаные. - Не дорого? - Обещают шемаханского шелку, Домажир николи не омманывал! Корелы приезжали. - Приезжали? - Ну. Железо везти прошали. Я сказала: пусть обождут до тепла. Дешевле водой-то, чем горой. Им дала полтретья - десять кун, да ржи четыре коробьи, да берковец* соли. Грамотку написала, не бойся. _______________ * Б е р к о в е ц - десять пудов. - Кто да кто? - Гриша да Максимец, да третий с ними, новый кто-то. - Иголай и Мелит, должно! - Я ихни имена, некрещеные-то, беда, всё путаю. - Добро. Помолчали. <Взрослый сын-то совсем, - удовлетворенно думает Ульяния. - Где только не побывал! В деда пошел, в Луку. Деловой. И в немцы ездит, и с Корелой торгует, и низовские города перевидал, почитай, все>. Вот приехал, и хорошо Ульянии. Пускай так сидит, молчит, отдыхает. И ей на сердце спокойно, не болит, как давеча. Лицо-то красное, загрубело на ветру да на стуже. Устал. Ничего, в бане выпарится сейчас! Последний сын. Не думала уже, что будут, а вот народился! Кажется, никогда и мужа так не ждала, как его теперь... Все бы сидела рядом с ним, и говорить даже не нужно, все понятно и так. Теперь гостей созовет... - Еще Якуна Вышатича пригласи, того нать! - подсказала Ульяния, угадав, о чем думает Олекса. Слишком хорошо понимали друг друга. И еще на один вопрос, не заданный вслух, ответила погодя: - Домашей я довольна, грех на нее жалитьце. И тебя ждала, убивалась. Не говорит, а вижу по ней. Сейчас-то вся сияет, гляди-ко! Завид без тебя заходил раза четыре никак. - Уже не гордитце? - Куда! Переложил гнев на милость. Нынче: Олекса да Олекса, зять любимой да богоданной... - Нынче сам в доле со мной. Как с Юрьевского похода поехали мы в гору, вот уж шестое лето в любимых я у его хожу! - Сходи уж сам к Завиду, пригласи, обрадуется старик. - Ульяния рассмеялась неслышно, пояснила: - Даве мне кота принес, подарил. Черного. Что соболь! А бывало, в черквы встретит, не поклонитце. Сходи к старику. Положила старые руки на столешницу. Помедлила. Вглядеться еще раз, досыта уж! Дедушка Лука помирал, говорил: <На тебя одну, Уля, дом оставляю!> А пора и устать, седьмой десяток на исходе... Поднялась: - Ну, я пойду проведаю, баня-то готова, поди? Приготовлю тебе лопотинку переодетьце. К вечерне пойдешь? - Пойду. Мать вышла. Олекса еще раз осмотрелся, погладил лавку, ощутил ладонью щекотную сухость дерева. Обвел очами прочные тесаные стены, печь в изразцах, дорогие иконы, поставцы с обливной и кованой посудой, новинку, им самим привезенную, татарскую: сундук, мелко расписанный неведомым восточным хитрецом... Сейчас забежит Домаша! Только подумал, полузакрыв глаза, - и уже забежала. Коротко рассмеялся, встал легко, стряхнув набежавшую усталость: - В баню пойду, припотели мы дорогой. III Парились на совесть. Хлестались вениками, поддавали квасом на каменку. Выскакивали, ошалев от жары, прямо по весеннему снегу бежали к проруби, окунались в ледяной кипяток - ух! Девки, что брали воду из Волхова, весенними шалыми глазами провожали раскаленных докрасна нагих мужиков. И - снова в хмельной, шибающий, невозможный пар полка. Размякшие, довольные - сейчас и не понять, что один господин, а другой разве только не холоп обельный, - неторопливо одевались, разговаривая, и тут уже стала выясняться разница положений. Станята натягивал порты добротные, но простые - серого домашнего сукна; Олекса - дорогого, чужеземного. Станята надевал сорочку холстинную, Олекса - тонкого белого полотна. Сверх Олекса надел шелковую, шелку шемаханского, шитую цветными шелками и золотом; Станята - полотняную, с вышитой грудью. Глянул Олекса - глаз был верный у купца, - оценил яркую праздничность веселого и крепкого, красного по белому шитья на рубахе Станяты. Пожалуй, и лучше, чем у него самого: просто, а эвон, издалека видать, и не спутается узор! Не утерпел: - Мать вышивала? - Не, Любашка поднесла, ее подарок! - небрежно бросил Станька и отвел глаза. Взглянул еще раз Олекса, хотел крякнуть - и ничего не сказал, занялся опояской. Молча, посапывая, надел праздничный цветной зипун - такого Любашка не подарит! Кунью шубу, крытую вишневым сукном, с откинутым бобровым воротом, алую шапку с разрезом впереди и соболиной опушкой, зеленые, шитые шелками, рукавицы. Новая девка, посланная прибрать за мужиками, еще больше расширила глаза, увидав Олексу, изодетого в дорогие порты*... _______________ * П о р т ы - платье, одежда вообще. Из бани, отдохнув, просохнув, выпив квасу домашнего (Ульяния мастерица была готовить квасы всякие: из листа, дробины, хлеба, медовый, морошковый, брусничный, клюквенный, весной из березового соку - не перечислить все-то враз!), отправился Олекса в церковь. Свою, Ильинскую. Церковь была небольшая, чуть приземистая, тяжелая снаружи и очень уютная внутри, с алтарем, как бы вдвинутым в тело храма. Крепко сложено! Неровные широкие швы обмазки путаным узором обегали серовато-розовые глыбы плитняка и тонкие ряды плоского кирпича - плинфы. Узкие, расширенные кнаружи, чтобы забрать больше света, окна приветствовали Олексу блеском слюдяных оконниц. <Кровлю перекрыть надо, - хозяйственно подумал он, оглядывая храм, - купол-то хорошо позолотили, колькой год, а все как словно новый!> Войдя, Олекса пробрался вперед, то и дело кивком головы раскланиваясь со знакомыми уличанами, перебрасываясь вполголоса то с тем, то с другим. - Творимиричу! - Как путь? - С удачей? - Ничего, спасибо! Бог миловал! Став на свое место, он перекрестился, обвел взглядом простые некрашеные тябла иконостаса, строгие лики икон, знакомые с детства и потому дорогие, не утерпев, глянул вкось, в толпу молящихся жонок, поймал нечаянный взгляд Таньи, Домашиной сестры, чуть заметно кивнул и тотчас отвел глаза: заметят старухи, наговорят с три короба... Отстояв службу, подошел к отцу Герасиму под благословение и после уставного <Во имя отца и сына и святого духа> с удовольствием услышал: - С приездом, Олексе Творимиричу! - Спасибо, батюшка! Соблаговоли ко мне завтра на стол! Отец Герасим кивнул согласно, много говорить в храме было неудобно. Из церкви пошел к тестю. Долго стучал у ворот - и днем запирается! Псы заливались во дворе. Наконец послышалось: - Кто таков? Усмехаясь, ответил: - Зять, Олекса! В минуту распахнулись ворота, сам Завид, исправляя неловкость прислуги, вышел на крыльцо, охая, качая головой; сделал движение подхватить Олексу под руку. Олекса только бровью повел. Зашли в горницу. И сразу, за медом, не утерпел Завид: - Ну как? С товаром? Олекса уж третий год возит сукна Завиду. Нынче и сам начал приторговывать - через Нездила. За многое брался. А Завид стар, жаден, да уже и под уклон пошел, не уследит за всеми изменениями цен, дело начинает плыть у него мимо рук... От Завида - к брату, Тимофею. Тот встретил по обычаю хмуро, пожаловался на болезнь. Посидели. Будто и не рад брат, а все ж таки всего двое их осталось от всей семьи, сестра не в счет, у той воля не своя, мужева. Всего двое. И хоронил Творимира не Олекса, а Тимофей, вечно хворый, вечно недовольный, хоть и большую долю получил в наследстве, хоть и не ездит, не рискует, как Олекса, а дома сидит - все-таки брат! Сердится, что мать у него живет, у Олексы... Тимофеиха внесла кувшин и серебряные чарки. - Ты мое заможешь ли пить? Поди, Фовра, меду принеси! - Ницего, замогу! На корешке настоено... Словно на калган отдает. - Он и есть. Вот заболеешь... Не скоро ты еще заболеешь! - вдруг рассердился невесть с чего Тимофей. Дергая себя за узкую бороду, глядя вбок, сказал резко: - Серебро свесить я тебе могу, а только вперед говорю, Олекса: ты брось сам свейские куны обрезать!* Мне за тебя сором принимать невместно! Отца не позорь, мать - с нею живешь! Приноси мне, я обрежу. Не хочешь - к Дроциле, Кирьяку, Позвизду. Тому верить можно. _______________ * Иностранные серебряные монеты взвешивали и обрезали с краев лишнее (сверх принятого веса) серебро. - Ну что ты, брат, чем в чужой-то кардан... Не чужие мы с тобой! Да я тебе завсегда верю! - растерялся Олекса, уличенный Тимофеем. Покраснел густо: <Нечистый попутал меня в тот раз, и ведь помнит же!> - Ну, а веришь, так слушай! - буркнул Тимофей, отходя. - Серебро свешу. Скоро ли нать? Олекса сказал. Помолчал Тимофей, подумал, по-отцовски пожевал губами, кивнул согласно. Поднялись. - Завтра буду. Только знаешь, я пива не пью, нутренная у меня. - Знаю, мать уж для тебя постараетце. - Ну, прощай! Спасибо, зашел! Все ж таки обрадовался брат, хоть и виду не показал. Дома сели ужинать своей семьей. Станяту и остальных ради такого дня позвал к столу. Завтра с именитыми гостями уж не посадишь, а обижать, величаться тоже не хотел Олекса. Был он и сам прост, да и расчет имел свой, торговый: пускай там бояре по-своему, мы - люди посадские, мы и на вече и в сече - со всеми! Подавали на этот раз Любава и новая девка. Мать с Домашей сидели за столом. Мужики по одну сторону, бабы - по другую. Во главе стола мать, Ульяния. Домаша

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования