Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Балашов Д.М.. Господин Великий Новгород -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  -
.. Всех загонял Олекса, сам работал, как дьявол, рубаха - выжми, а справились. Вновь двинулись один за другим тяжелые возы. Не разбирая старшинства, пили мужики по очереди квас, что принесла Любава. Домаша что-то прокричала с крыльца - махнул рукой, оборотился тылом: не остыл еще. Любава и здесь нашлась, сбегала, узнала. - Домаша прошала, колобьи печь ли? И рыбников мало, говорит. - Скажи, пусть печет! Корелам то любимая волога, сама не знает ли? - Уже сказала. - Умна, девка! - Всегда такова! Повел бровью, хотел пошутить, да раздумал - во двор въезжал новый воз. Справились только к третьей выти. Уселись ужинать. В горнице, как набились мужики, сразу стало жарко, запахло мужским потом, отсыревшею обуткой, железом. Ульяния только показалась гостям, пригласила. После сослалась на нездоровье, вышла. - Дух-то от них тяжелый! - Работали люди! - возразил, посмеиваясь, Олекса. Прислуживали Домаша, Любава, Ховра и дворовая девка Оленица. Корелы за стол садились по-своему, все вместе. Немцы, те не так: господин со слугой николи за один стол не сядут, а этим, наоборот, обидно, коли не вместях. Больше за столом людей, больше почета. Иголай, Мелит и третий, новый, - его звали Ваивас - сидели во главе стола. Красная и синяя отделка на одежде, серебряные головные обручи и наборные узоры широких корельских поясов с коваными сквозными фигурками птиц и дорогой оправой поясных ножей показывали их знатность. Среди прочих ближе к началу стола посадили старика в простой холщовой одежде, к которому все меж тем относились с особым уважением. Девки уже раньше приметили, что корелы не нагружали его тяжелой работой. - Тот-то кто таков? - шепотом спрашивала Ховра. - Будто и не набольший, по портам-то поглядеть! Любава объяснила: - Певец ихний, всегда берут, на пути ли, на промысел. - И сегодня запоет? - Сегодня нет, устали все. Вот отъезжать будут, тогда услышишь. А чего тебе? Ты по-корельски не разумеешь. - А хозяин? - Олекса-то? Он какого только ясака не знат, спроси! - похвастала хозяином, а самой словно обидно стало. Почему она не на Домашином месте? Уж сейчас бы у печки да кладовой, как та, не боярилась, товар приняла бы лучше кого другого! - Которая хозяйка твоя? - спрашивал меж тем новый корел, Ваивас, у Олексы, переводя глаза с Любавы на Домашу. - Домаша, покажись! - звал захмелевший Олекса. - Вот хозяйка моя! - продолжал он по-корельски, привлекая Домашу одной рукой и похлопывая по бедрам: - Гляди! Снова перешел на русский: - Ваши-то не такие, видал я, куда! - Добра баба! Большая, красивая! - хвалил подвыпивший корел. - Торгуй! - Сколько просишь? - подхватывая шутку, подмигнул корел. Потупилась Домаша. Знала, что играет Олекса, лукавит, обхаживает нового гостя: не перехватили бы другие купцы; давеча вон нож подарил, укладный, с насечкой золотой и серебряной рукоятью. Знала, что надо и ей приветить корела, а переломить себя не могла. Не нравился ей сейчас Олекса - будто и впрямь жену продает, все нажива на уме! - Пойду стелить гостям, пора. - Поди! - охотно отпустил Домашу Олекса и подмигнул: - Пошла вам постелю стлать! Гостям натащили соломы, застлали попонами. Корел клали в сенях и на лавках в горнице. Ваивасу, Иголаю и Мелиту постелили особо. Весь другой день, поднявшись чуть свет, до петухов, отпускали товар корелам. Олекса изо всех сил старался все, что надо, достать сам, чтобы не тратить серебра. Сидели впятером: он, Радько и три корела, - торговались долго и упорно. Кричали, ссорились, улаживались, сорок раз били по рукам. Наконец урядились во всем. День еще отдыхали корелы. Ходили по Нову-городу, отстояли службу в Святой Софии, толкались на торгу: закупали, что нужно и не нужно, - глаза разбегались от обилия товаров, со всех земель свезенных на новгородский торг. Вечером парились в бане, а после того устроили отвальный пир. Все домашние Олексы собрались тоже - охота было послушать певца. Зашла и мать Ульяния, немного понимала по-корельски - муж и сын торговлю вели. Домаша подсела к Олексе. Янька и Онфим шмыгнули в горницу, залезли на печь, притаились. Старик рунопевец долго молча перебирал струны кантеле, наконец, раскачиваясь, запел. - Про что он? - Про храбра своего, как в полуночную землю ездил. У них там по полугоду ночь, одни колдуны живут! - объяснил Олекса, вполголоса переводя непонятные корельские слова. Домаша слушала певца, как обычно, полураскрыв рот. Старик пел все громче и громче. Лица корел разгорячились, глаза сверкали. Там и тут раздавались гортанные возгласы, иные взмахивали руками, словно рубя мечом. Вздрогнула Домаша, вспомнила, как три года назад, так же вот, приезжали корелы и раскоторовались на пиру, и один, смуглый, сухощавый, с жесткими глазами, озираясь исподлобья, вскочил на напряженных ногах, рвал нож с кушака, его держали за руки, уговаривали, и все ж на миг показалось - вырвется, кинется с визгом, сузив недобрые горячие лесные глаза, и пойдет резня. - Злые они! - говорила Домаша потом, ночью, в постели, прижимаясь к Олексе. - Чего злые! Обидели приятели его... - лениво отвечал Олекса, уходившийся за день. - И у нас чего не случается. Бывало, в бронях сойдутся на Великий мост, в оружии, да. Спи! Уснул, как в яму свалился, а она еще долго вздрагивала, вспоминая черные, бешеные глаза сухощавого. Отправив корел, отдыхали целый день. Жонки мыли горницу, сени, добела отдирали дресвой захоженное крыльцо. Олекса с Радьком сидели, считали выручку. - Теперь с сенами управить... - Да, с сенами. Петров день подходит! Достали шахматы, неспешно передвигали шашки*, подлавливая один другого. Шахматы у Олексы были завидные, щегольские, боярским под стать. Не чета тем, деревянным, что у всякого подмастерья в коробьи. Тавлея, доска шахматная, расписана в клетку золотом и серебром, шашки тонко точенные, слоновой кости, с ладными, ступенчатыми ободками, маковки то черненые, то золоченые, чтобы видать в игре, какие чьи. Коней и ладьи Олекса резал сам. Крохотные кони, как живые: под седлами, гривы в насечку, шеи дугой, а вершковые ладьи того лучше: выгнутые, на граненых ножках, с четырьмя воинами на носу, корме и по краям. Давно как-то видел такие же в Полоцке, загорелось и самому сделать. _______________ * Ш а ш к и - так называли шахматные фигуры. Первые ходы пешцами ступили одновременно. Олекса разом вывел слонов и коней, устремился вперед. Радько жмурился, как кот, крутил головой: - Ты, Олекса, тово, не шутя стал поигрывать! Отбился пешцами, предложил жертву, подлавливая Олексину ладью. Олекса проглядел, дался на обман. Теперь Радько начал наступать. Олекса защитил цесаря ферзем, разменял слонов. Думал уже, что одолевает, захвастал: - С Дмитром бы сейчас сыграть! - Ну, Дмитра легче на железе провести, чем в шахматы... Тебя не Ратибор ли окрутил? - пробормотал он вдруг, внимательно разглядывая фигуры. - Чего ты?! - вскинулся Олекса. Радько будто не слыхал вопроса, но, уже берясь за ладью, вымолвил: - Тимофею скажи. Скажи Ти-мо-фею... - и, резко выставив ладью, хитро глянул на хозяина: - Вот так! Олекса медленно краснел, а Радько уже напустил на себя безразличие: - Эки жары стоят! - Одне жары. - Отдаю, опеть отдаю... Раздумывая о сказанном, не заметил Олекса новой угрозы. Взял вторую ладью у Радька, ферзя взял и тут-то и попался. - Шах и мат кесарю! - рассмеялся Радько, довольный. - Это тебе не с немцами торговать! - Ну, давай по второй. В этот раз Олекса играл осторожнее. Подолгу обдумывали ходы, беседовали. - Да, немцы... Кабы им торг по дворам не запрещен, так съели бы нас совсем... (<Сказать или нет Тимофею? Чует что-то Радько, а может, уже и знает, да молчит!>) - Не съедят! Без Нова-города пускай поживут-ко... - Немцам, гляди, тоже серебро занадобилось. Али разнюхали, что война будет? (<Скажу! Только покос отведу сперва>.) Вторую заступь выиграл Олекса. Третья заступь, решающая, тянулась долго. То один одолевал, то другой. Олекса таки проиграл, заторопился, опять не заметил хитрой ловушки, расставленной Радьком. Да и совет Радьков не шел из головы, мешал мудрить над шахматами. - Все же ты еще молод, глуздырь, не попурхивай! - с торжеством произнес Радько, прижимая Олексу. - Мат! Ну-ко, лезь под стол! XII В доме готовились к покосу. Бегали, считали, увязывали лопотину, снедь: мало не всем домом собирались выезжать. Нынче Олекса принанял еще десять четвертей, решил - справлюсь. Дешевле было заплатить боярину откупное и самому ставить стога, чем зимой в торгу выкладывать куны за каждый лишний воз сена. А расход сенам у Олексы был велик. Во всю зиму и свои и чужие на дворе, да и в пути повозники с купца не сдерут лишнего, коли он со своим сеном. Дети носились по дому как угорелые, им праздник. Олекса самолично смастерил маленькие грабли - грабловище с прорезным узором - для Яньки. Домаша укладывалась просветлевшая, помолодевшая - хорошо летом в лугах! Покос уравнивал в состояниях. Косили все. И сосед-повозник, горюн с шестью дочерьми, промышлявший на одной лошади и униженно прошавший Олексу каждую зиму, не будет ли какой работы: - сейчас весело окликал: - Творимиричу. Когда косить заводишь? И Олекса, как равному, отвечал: - О Петрове дни начну! Сено одинаково нужно всем, у всех для дела те же косы-горбуши, тот же дождь али погода падет с вихорем - у всех равно погниет или разнесет сена; потому и софийский летописец каждое лето записывает, хорошо ли с сенами. Неравны разве только доли покоса... Радько уже поскакал в деревню рядить баб да мужиков-косарей. Платил Олекса не скупо (это у боярина главный доход с земли, так и жмется), знал, на чем взять, а где и показать себя, и шли к нему охотно, было из кого выбирать работников. Сам Олекса в это время доулаживал торговые и домашние дела. Мать Ульяния все еще недужила. Посиживала в горнице, кутаясь в пушистый пуховый плат, торопилась окончить обетный воздух. Упорно, несмотря на болезнь, выбиралась в церковь. Поддерживаемая Полюжихой, отстаивала долгие службы, а потом пластом лежала - от слабости кружилась голова. Олекса, лишенный помощи матери, сбивался с ног. Как всегда, всплывали неожиданные дела. Давеча от Василия, иконописца, прибежал мальчишка, передавал - готово. Поморщился Олекса: не ко времени! Все же оболокся, пошел. Василия самого не было, и отроки-подмастерья резвились, пихали друг друга, хохотали. <Ишь кобели, обрадовались, что хозяина нет!> - неприязненно подумал купец. - Где-ка мастер? Вышел старшой: - Я за него! Не дослушал Олексу, кивнул, вынес икону. - С мастером урядились о цене? - Преже дай глянуть? Старшой поставил образ на треногий подстав, отодвинулся. Смотрел Олекса и постепенно переставал слышать шум. Параскева глядела на него глазами Домаши, промытыми страданием и мудрой жалостью. И лицо вроде непохоже: вытянут овал, удлинен на цареградский лад нос, рот уменьшен... Прибавил мастер лет - и не старая еще, а будто выжгло все плотское, обыденное; ушло, отлетело, и осталась одна та красота, что живет до старости, до могилы, когда уж посекутся и поседеют волосы и морщины разбегутся от глаз, - красота матерей и вдовиц безутешных. - Вота она какая! - прошептал не то про Параскеву, не то про Домашу. Поднял глаза: - Лик сам-от писал? - Сам хозяин. Застыдившись - не уряжено, и жалко платить сверх прошеного, прибавил мелочь. А! Не каждый день такое! Покраснев, доложил. Подал старшому. Тот принял спокойно, будто знал, что так и нужно. - Ты передай! - насупился Олекса. Усмехнулся старшой: - Будь покоен, купец! Дай-ко, заверну. Полдня Олекса ходил хмурый, злой на себя, огрызался, строжил, кого за дело, а кого и так, походя. Подымаясь со двора, в сенях наткнулся на незнакомую девку лет десяти. - Ишь! Ты тут чего? Чья така? Та, как мышь, прижалась в углу, исподлобья глядя на Олексу, сжимала в руке что-то. - Цего у тя? Дай сюда! Девчонка заплакала. Олекса чуть не силой вырвал из потной ручки свиток бересты. - Грамотка? В глубине сеней вздохнули. - А ну, брысь! Посланка стремглав кинулась к выходу. - Ктой-то там? Выходи! Ты, что ль, Оленица? Девка застыдилась, закрыла лицо рукавом. Развернув бересту, он прочел вслух: <От Микиты к Оленицы. Поиди за мене. Яз тъбе хоцю, а ты мене. А на то послухо Игнато...> Глянул. У девки тихо вздрагивали плечи. Осмотрел ее с удивлением, прежде и замечал-то мало: все на дворе да в хлевах. Может, и тискал когда в сенях ненароком, без дела, так, озорства ради... Девка рослая, здоровая, что лошадь добрая; грубые большие руки, под холщовой рубашкой торчат врозь, чуть отвисая, спелые груди... Силой отвел руку с дешевеньким стеклянным браслетом от заплаканного круглого, широконосого, в веснушках, лица, с белесыми, грубо подведенными бровями. - Эх ты, дура глупая! Кто таков? - Мики-и-ит-ка... опонника сын... Прищурился, вспомнил: <Ба! Не самый ли бедный мужик на всей Нутной улице!> - Петра опонника? - Его. - Пятерыма одной ложкой шти хлебают, чем жить будете? Осмелев, раз не бранит господин, девка ответила: - Максим Гюрятич обещался взять в повоз. Микита ему мешки таскал давно. Еще и платы не дал... (И здеся Максимка поспел!) Ответил жестко: - Я Максимовы дела знаю лучше твоего Микиты. Никого он не возьмет. Своих-то сумеет ли прокормить еще! Да и про себя спроси: я отпущу ле? Девка дрогнула, заморгала потерянно. Уставилась на Олексу, боясь поверить своей беде. - Летов-то сколько? Ответила чуть слышно, вконец оробев. Да, перестоялась девка, а ничего, добра! Ишь кобылка, что грудь, что бедра. Если на сенник завести да пообещать серебряное монисто купить, навряд долго упираться будет. Поплачет опосля по своему Миките - и дело с концом. А там станет блодить то с тем, то с другим да бегать к волховным жонкам плода выводить. Посмотрел еще раз на девку с прищуром, обвел взглядом с ног до головы, глянул пристальнее в глаза. Заметил, как перепугалась, перепала вся, побелела, жалко опустила плечи. Понял, чего ждет, и, поведи ее сейчас хозяин, даже противиться не будет... Ежель только не побежит потом на Волхово топиться со стыда. - Эк ты, дура! Вот что: скажи своему Миките, пущай ко мне придет. Погляжу, каков молодец, может, сам наймую! Вспыхнула девка, засветилась вся от радости. Взял шутливо за плечи, хотел поцеловать напоследок, да сдержал себя, только подтолкнул да шлепнул легонько по твердым ягодицам: - Беги, пока не передумал! Да постой, возьми грамотку-то. Тебе писано, не мне! Усмехнулся еще раз, провожая зарумянившуюся девку глазами, прошел в горницу. Взгляд упал на икону Параскевы, что смотрела не то скорбно, не то чуть улыбаясь. Передернул бровями, отвел глаза. <Парень, кажись, добрый. Наймовал как-то однажды, ежели тот самый. Коли покажется, возьму на покос. За девку и даром отработает! А там как знать, может, и совсем оставлю. Подарю им старый амбар, что назади двора, перевенчаю. Пущай живут! Запишу в закупы. И мне выгода, и им радость - все ж свой угол будут иметь. А икону сегодня ж и освятить надо, на покос грех такое дело отлагать! Станьку пошлю>. XIII Выехали с полуночи, чтобы не ночевать в пути и к вечеру быть уже на месте. Домаша сидела на первом возу, кутаясь в епанчу. Маленького держала на руках. Малушу, сонную, положили на дно короба, Янька и Онфимка отчаянно боролись со сном, то и дело клевали носами, валились друг на друга. За первым возом шел второй, на котором правил Радько, прискакавший поздно вечером с известием, что все готово и можно выезжать. На третьем возу примостились новый парень Микита и Оленица. Олекса взял его - парень, кажется, был смышлен и не избалован. Оленица, полная такого счастья, что начинала кружиться голова, привалясь к любимому, шепотом, полузакрыв глаза, спрашивала: - Сказал хозяин? - Ницего. <Поработай, - говорит, - пока из хлеба, пригляниссе - возьму>. - Возьмет! Он добрый, если ему занравитце кто. Ты постарайсе, Микита! - Оленка моя! Лишь бы взял, уж я ему... В закупы только неохота писаться. - А цто, может, приказчиком станешь, там и выкуписсе. Радько вон тоже был... - Тамо стану ли, нет, а закуп не вольный целовек! - Не у боярина, чай, у купця! - Да и не обещал толком, может, проработаю, только порты перерву, и с тем - прощай! - Бог даст, не сделает так, не омманет... Ладо мой! - Оленка моя! Своротили на Рогатицу. Напереди тянулись еще чьи-то возы, сбоку, из межутка, тоже выезжали. - На покос? - негромко окликнул Радько. - Вестимо! Миновали Рогатицкую башню. Решетка ворот была поднята. Сторожа бегло осматривали возы, больше для порядку - не везут ли запретного товару отай. Старшой, глянув, махнул рукой: - А, сенокосьцы, пропущай! Дорога побежала полем. Мерно покачивались возы, уснули дети, задремывали взрослые. Радько улегся на дно досыпать, лошади сами бежали за первым возом. Домаша, привалясь к коробью, то и дело роняла голову на грудь, боясь уронить, крепко прижимала маленького. Меж тем небо леденело, яснело, светлыми проломами в уснувших по краю неба ночных облаках и зеленым огнем подкрадывался рассвет. С полей подымался туман. До света, не останавливаясь, проехали Волоцкий погост. Миновали Любцы, Княжой остров, Тюкари, Гончарное. Уже брызнуло солнце, загорелось самоцветами в каждой капельке росы, приободрились лошади, протяжным ржаньем приветствуя зорю. В Тяпоницах сделали привал, кормили лошадей. Олекса слез с воза, разминаясь, зевая во весь рот. Ночью не хотелось спать, теперь, на угреве, задремывал. Солнце быстро высушивало росу. Выспавшийся Радько весело толканул Олексу под бок: - Цего закручинилсе возле молодой жены? Домаша сонно улыбнулась с воза. Завернули за амбар справить малую нужду. Спустились к речке. Скинув рубахи и сапоги и завернув исподние порты, зашли в бегучую студеную воду. Поплескались, фыркая, покрякивая от удовольствия. - Почем парня нанял? - Из хлеба. - Как сумел? - Да, вишь, к девке нашей, Оленке, подсватывается. - К Оленине? Ну, выпала девке удача! - Знаешь ли его? - Как не знать, парень добрый, бедны только, а работник - хоть куда! Лонись на пристань я его брал: кадь ржи один за уши подымает и не ленив. - Ну! - Так что держи, не выпускай, Олекса!.. Ай, Оленица, что за парня обротала! Ай, девка, ай, телка, какого тура привела! - Я сказал - погляжу еще, каков работник, тогда решу, оставлю у себя ай нет. - Обещай сразу, лучше работать будет! - Сам не стану, слова своего не переменю, а ты, Радько, намекни. - Добро. Закусили хлебом с молоком, что вынесла молодая брюхатая баба. - Вы чьи, Жироховы? - Были Жироховы! А нынце монастырские, Святого Спаса на Х

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования