Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Башкуев А.. Призвание варяга -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  -
локоть и лихорадочно зашептал: - "Ведь я по глазам увидал -- в тебе горит сей Огонь! В тебе есть эта Сила! Сделай же все -- наоборот. Я был слишком молод, беден и жаждал денег, Славы и долгой жизни! И он дал мне все это -- слышишь ты -- Дал! А за это просил только малость... Любви... Ты же знаешь, - с тех пор я получил все, но не умею Любить! Сын мой -- идиот, жена... Так передай же своим, что... Я готов возвратить все за крупицу Любви! А ежели нет -- мне не нужно Бессмертие!" Я весьма растерялся от таких слов. Я не умею разговаривать с возбудимыми и я сразу сказал: - "Я не могу отнять у вас Славы, иль Имени. Но обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтоб страдания прекратились. Даю Вам Честное Слово!" Старик сразу пришел в себя, глаза его на минуту закрылись, а потом он вдруг улыбнулся, схватился за грудь и с изумлением пробормотал: - "Сердце... Сердце мне прихватило. Спасибо. Мне теперь вечность служить вашему прадеду, а потом, конечно, и вам, когда вы смените его - там. Внизу. Но... Сердце чуток прихватило. Всю жизнь не болело и вот -- на тебе... Стало быть -- в тебе и вправду есть Сила". Он резко тут повернулся и пошел от меня. Затем, через полчаса он вернулся и подарил мне красочное издание "Фауста", в коем сам написал: "От глупого старого Фауста -- правнуку Мефистофеля". Вскоре в Россию пришло известие, что восьмидесятилетний Гете неожиданно расхворался и умер. На смертном одре он молол всякую чушь про меня и моего прадеда и давал странные предсказания. Вроде того, что прусский Абвер и мое Третье Управление -- вещи не от мира сего, а потому -- бессмертны. И еще он говорил, что Господь -- малый юнец в сравненьи с "тем самым", ибо Господь не спас его душу, а посланец "того самого" в один миг дал ему "обрести мир". Поэтому-то у Мефистофеля лик моего прадеда. Я стал рассказывать про барона Мюнхгаузена и немного отвлекся. Матушка привила нам с Доротеей особую любовь к чтению. Я научился читать года в три. Однажды моя глупая бонна застала меня за вырезыванием буквиц из матушкиных газет. Меня сразу же наказали, - в таком возрасте ножницы -- не игрушка. Когда же пришла домой (из лаборатории) матушка, она сразу спросила -- зачем я вырезывал буквицы. Ей отвечали: - "Он из них пытался выложить слово". Матушка изумилась, немного обрадовалась и - не поверила. Мне вернули все мои буквицы и просили выложить из них что-нибудь. Первым словом, получившимся у меня, было: "Mutti". Матушка, увидав это, обняла меня, расплакалась и задушила в об®ятиях. Еще немножечко всхлипывая и утирая нос кружевными платочками, она попросила написать еще что-нибудь. И я написал: "Dotti". (Моей сестре Дашке был ровно годик и я играл с ней, как с живою игрушкой, - взрослые понимали, что в моем возрасте без друзей -- совсем туго.) Третьим же словом, выложенным мной в этот вечер, было имя отца: "Karlis". Я любил Карлиса и знал, что он меня тоже любит, поэтому имя "Карлис" на всю жизнь заменило мне слово "фатер". Когда я мог писать "Vatti", я уже так не любил дядю, что... Говорят, в первый раз я заступился за матушку, когда мне было три годика. Кристофер замахнулся на мою маму рукой и я, закрывая собой мою матушку, бросился на него с кинжалом. Детским кинжалом. Для разрезанья бумаги. Кристофер шлепнул меня легонечко по лицу и я полетел от него на десять метров с диким ревом и воем. Прежде чем я встал, утер мои слезы и бросился во вторую атаку, дверь отворилась и на шум пришел Карлис. Говорят, он был бледен, как смерть, тяжко дышал и с него градом катил пот, - он за пару минут пробежал много лестниц на мой крик. Рука его была на эфесе шпаги и пальцы побелели настолько... Рассказывают, что братья, как два петуха, долго кружились по комнате, но шпаги так и не вытащили. Затем дядя мой выругался, обозвал Карлиса "мужиком", "рабом" и "альфонсом", а потом вышел из комнаты. Отец мой тогда успокоился, утер пот со лба, наклонился ко мне и строго сказал: - "Защищаешь женщину? Молодец! Но не смей больше плакать. Барон может плакать только от своей радости, иль чужой боли. Обещаешь?" И я отвечал ему: - "Обещаю!" Случай сей стерся из моей памяти, но по сей день всех поражает - насколько я легко плачу над чужим горем, не пролив и слезинки от всех моих ран и болячек... Дядя назвал брата своего по-нехорошему, а дело вовсе не так. По сей день в Риге судят, да рядят -- кто на самом-то деле правил Лифляндией все эти годы. Матушка моя проявила себя прекрасной градоначальницей, но никто не может об®ять необ®ятного. С известного времени бабушка стала больше интересоваться успехами в Дерпте и матушке пришлось с головой углубиться в науку. Всю же рутину, все управление Ригой и в какой-то мере -- Лифляндией, она переложила на Карла Уллманиса. Не женское дело -- управлять Государством. У бабушки для того завелись фавориты, матушка обошлась моим батюшкой. Он получил от нее все полномочия, за вычетом политических, военных аспектов, Дерпта и Биржи. Все остальное -- до гибели моего отца в 1812 году лежало на его широких, мужицких плечах. Все немецкие посты в магистрате отошли к Бенкендорфам, а латышские к Уллманисам (отец мой, хоть и слыл в Риге Турком, страшно любил всех кузенов и родственников). Нрава он был сурового. К его услугам были все воры с пиратами "доброй Риги", так что никто и не думал перечить. Если угодно, - в Риге мир уголовный вдруг сросся с самим государством и все от этого только выиграли. Однажды я был на заседании магистрата, наслушался там речей наших родственников и, придя домой, повторил то, что услышал. Моя старая бонна хлопнулась в обморок, а пестуны всыпали мне горячих. "Чтоб не бакланил на блатной музыке". Перевод на русский не слишком удачен, но именно так сказал мне отец, наблюдая за сей экзекуцией. А что вы хотели от потомственного пирата -- разбойника? Мечтой моего отца было - дети его не шагнут на кривую дорожку, получат хорошее образование: я стану Лифляндским правителем, Доротея -- чьей-нибудь королевой, а Озоль -- наследует ювелирное дело Уллманисов. Волки часто растят из детей примерных овечек, а когда Природа берет свое -- это разбивает им сердце... Впрочем, весьма ненадолго. Увидав себя в своем семени, отец наш быстро утешился и с известной поры гордился нашими самыми кровавыми подвигами. Но об этом чуть позже. Иные спрашивают, - что ж для науки сделала моя матушка? Верный ответ -- ничего. Иной, не менее верный -- без нее не было б русской военной науки. Не суворовской "Науки побеждать", но -- той самой науки, создавшей унитарный патрон, "вечный" капсюль с гремучею ртутью, знаменитую на весь мир -- винтовку, оптические прицелы -- "Blau Optik", победившие хроматическую аберрацию, призматические бинокли с призмами из каменной соли, "греческий огонь" древних, или -- напалм для брандскугелей... Все это и первенство России в кристаллографии, термо- и газодинамике, теории травлений и металловедении, а также химии органической, коллоидной и физической -- не было бы возможно без моей матушки. В то же время я не могу назвать ее -- чистым ученым. В русском языке слово "Наука" не имеет той самой двусмысленности, присущей ему в языках германских. Английское "Intelligence" означает не только "Ум", но и "Разведку". Немецкое "Wissenschaft" -- лишь частный случай гораздо более общего "Wissencraft", включающего в себя помимо науки, - колдовство, астрологию, шпионаж и заплечных дел мастерство. В русском сему просто нет соответствия, а перевод мог бы быть -- "получение сведений". Вот именно этим и занялась моя матушка. В Европе начиналась Большая Война. Все пытались куда-то бежать. А тут, на краю Европы возникло вдруг государство, нарочно оговорившие особые права и свободы евреев. К нам хлынули все евреи из разоренной Европы. Согласно "Neue Ordnung" они обязаны были стать торговцами, адвокатами, да врачами с банкирами, но... Лучшей армией того времени была, конечно же, - прусская. Так уж сложилось, что каждый восьмой офицер прусской армии к концу Семилетней войны имел еврейскую Кровь. Ведь начинал Старый Фриц под лозунгами "Терпимости" и многим еврейским юношам впервые открылась дорога на военное поприще. Но к описываемым мной временам, ветра поменялись и теперь евреев с той же скоростью, как принимали в прусскую армию -- ныне выкидывали из нее. А куда деваться военному человеку? Помирать с голоду на армейскую пенсию, иль искать службы в любой другой армии. Но в латвийскую армию евреев не принимали! Что ж делать? Матушка поступила в характерном для нее духе. С 1788 года матушка стала рассылать военным евреям (в основном, - в Пруссию) предложения "послужить на Благо Избранного народа". Еврей-офицер прибывал к моей матушке и они долго беседовали. Если матушке человек чем-то нравился, ему предлагали считаться пруссаком и немцем, а на сем основании зачисляли в Рижский конно-егерский. Если человек после этого в чем-нибудь провинялся, живо находились свидетели, вспоминавшие, что его выгоняли из Пруссии за еврейскую Кровь. И несчастного сразу же выкидывали из полка. Так создалась знаменитая "Жидовская Кавалерия", - самый боевой и отчаянный полк союзников. Самый верный и преданный моей матушке. Полк исполнявший любые матушкины приказы. Полк который фактически был главной полицейской силой в Лифляндии. А матушка числилась там -- полковником. Конечно же, находились такие, кому сии порядки пришлись не по вкусу. (Жиды весьма своевольны и на всякого среди нас -- не угодишь.) Они не желали служить моей матушке. Тогда их выгоняли со всех работ и им оставалось -- заняться разбоем. А рижские банды, как я уже говорил, были в руках моего отца. И бывший офицер, пройдя тысячу проверок бандитов, на торжественном посвящении его в темный мир встречал главного "пахана" (иль "авторитета") Лифляндии. Баронессу Бенкендорф -- своею персоной. После того, как у несчастного проходил первый шок, матушка предлагала ему закурить и говорила, что ей нравится своеволие. В известных пределах. И из сей комнаты в грязном кабаке на брегу Даугавы есть только два выхода: через вот этот люк -- прямо в реку. Иль -- через эту дверь в матушкин Абвер. К иным своевольным евреям, коим претят муштра, да инструкции. Работа будет здесь в Риге, в Европе, или - в России. Все увидите, все повидаете... Выбор за вами. Либо вот этот люк -- прямо в полу, либо интересная и опасная жизнь за гранью закона с порядками. На благо избранного Богом народа. На благо простых жидов в Вене и Лондоне, Париже и Санкт-Петербурге... Почти все выбрали дверь. Матушка сформировала нешуточный Абвер. Самую грозную шпионскую и "ликвидационную" сеть во всем мире. Я, создавая Третье Охранное Управление, просто "унаследовал" все от моей матушки и не решился что-то менять. Помимо бывших простых офицеров, исполнявших в основном... "ликвидации", костяк латвийского Абвера составили евреи из Абвера прусского. Главной задачей Абвера было не уничтоженье противника, а тщательный поиск в разоренной Европе всех дельных ученых, их данных, приборов и библиотек. Все это свозилось к нам в Дерпт и с русской помощью превращалось в новые лаборатории, технологии, да научные инструменты. Кто-то не желал приезжать, или делиться секретами. Тогда их секреты покупали, выведывали, иль просто выкрадывали. Если нельзя было выкрасть секрет, крали прямо ученого. Привозили болезного в Дерпт и там он либо работал на благо Империи, либо... Однажды матушкины палачи не решились казнить одного молодого профессора. Он был очень талантлив, хоть и католик. И он был чересчур вольтерьянец. При виде матушки он заорал, что это -- агония всех монархий и что бы мы тут ни делали, будущее принадлежит простому народу. Тогда матушка пожевала губами и сухо спросила его: - "Скажите мне, ведь вы -- немец?" Тот растерялся, но отвечал: - "Да. Но все люди мне -- Братья!" - "Если мы вас отпустим, что вы станете делать? Готовы ли вы клясться, что не станете помогать якобинцам?" Юноша с достоинством отвечал: - "Я -- якобинец". Тогда матушка с таким же достоинством об®явила: - "А я -- монархистка. И якобинцы рубят головы малых, невинных детей на своих гильотинах. И вы только что обещали, что убьете моих сына и дочку, коль я вас помилую. Ради вашего блага -- готовы ли вы порвать с якобинством?" Гениальный профессор из Кельна хрипло сказал: - "Не смею идти против моих убеждений..." На что матушка приказала: - "Убейте его. Это -- Война. Мне очень жаль. Но научное превосходство достигается не только плюсом у нас. Минус у них -- тоже неплохо. На будущее, - не отвлекайте меня по сим поводам. Раз человек считает себя якобинцем, я слишком уважаю его, чтоб разубеждать. Таких сразу -- в расход". Так создавалась наука Империи. Кто был не с нами, тот был -- против нас. История эта на том не закончилась. Многие из ученых, собранных в Дерпте, узнав о таком разговоре и казни, об®явили что-то подобное забастовке и матушке пришлось об®ясняться. Ученых собрали в торжественной зале Дерптского Университета и к ним пришла моя матушка, которая привела за руку меня -- сына трех с половиною лет. Я этого нисколько не помню, но, по рассказам, матушка вывела меня перед обществом и спросила при всех: - "Кто ты? Кто ты -- по своей Нации?" Я, наверное, уже знал, что только немцам позволено служить в армии и заниматься естественными науками. Поэтому я слегка напугался и, чуток оробев, отвечал: - "Я ж -- немец! Ты что -- забыла?" Тогда матушка обернулась к прочим присутствующим и, показав на меня, хрипло спросила: - "А вы, господа, не забыли, что все вы здесь -- немцы?" Ученые стали сразу же переглядываться. Матушка не решилась идти против "Neue Ordnung" и никогда не привозила в Дерпт кого-нибудь без капли немецкой Крови в их жилах. Так что все ученые Дерпта были лишь немцами. Они весьма смутились и озадачились столь странным началом, а матушка их спросила: - "Много ли среди вас якобинцев?" Двое-трое из молодых решительно подняли руки, прочие сразу насторожились, но матушка рассмеялась в ответ: - "Нет, братцы мои -- какие же вы якобинцы?! Вы работаете здесь - в Дерпте на крупнейшую и отсталейшую из европейских монархий. Вы живете в оплоте самой ядреной реакции, какую только можно придумать в современной политике. И знаете почему? Потому что вы -- немцы. А якобинцы -- французы. И эти самые якобинцы вырезают нас -- немцев, где только получится. Так при чем здесь политика? Давайте называть вещи нормальными именами. В грядущей Войне -- ни грана политики. Просто французы, да поляки с испанцами, да итальянцами будут вырезать германские племена, где только смогут. А мы здесь работаем для того, чтобы после нашей Победы немцы смогли звать себя немцами... Доложу откровенно -- я ненавижу Пруссию и ее гнилую монархию. В иную эпоху, иль иные условия я сама стала бы якобинкою. Но сегодня речь лишь о том, чтоб уцелела Германия с ее культурой, народом, песнями и традицией... А якобинцы, прикрываясь политикой, хотят это все уничтожить во славу галльского петуха! Так я еще раз вас спрашиваю -- кто из вас якобинец? Кто хочет, чтоб галльский хам ставил свою гильотину на площади Кельна, иль смывал с рук невинную кровь в источниках Бадена, иль ржал над нашим искусством в картинных галереях нашего Дрездена?! Кто из вас якобинец настолько, что желает зла нашей с вами Германии?!" Давешние бунтовщики, как один, растерялись и сразу усовестились. Кто-то встал было с кресел и с поклонами пошел приложиться к руке моей матушки, но она еще не закончила. Она еле слышно прошелестела: - "Я ненавижу гадкую Пруссию... Она отняла у меня мою матушку... Я ненавижу Железного Фрица... Это мясник и убийца, у коего руки по локоть в крови... Но в одном я считаю -- он прав. Мы -- немцы и для нас Германия должна быть -- превыше всего! Ради нашей с вами Германии я готова казнить хоть тысячу мерзких изменников, какими бы видными учеными они ни были... И я казнила бы этого гада еще раз! И десять раз кряду! Если ты -- немец, не смей работать на врагов нашей Родины! И вы тоже -- не смейте! Или и вам тоже -- не поздоровится! Deutschland -- uber Alles!" И все давешние бунтовщики вскочили со своих кресел и как по команде стали скандировать: - "Дойчланд -- юбер -- Аллес! Дойчланд -- юбер -- аллес! Deutschland -- uber - Alles!" Они кричали сие, пока не охрипли. А, охрипнув, стали обниматься все вместе, целоваться и плакать, говоря: - "Мы спасем нашу Родину! Нету значения якобинцы мы, иль монархисты, когда враг у наших ворот! Германия -- прежде всего!" С того самого дня любой немец, не желавший работать на благо Победы над лягушами, казнился в Университете без участия моей матушки. А ученые Дерпта поголовно стали "нацистами". Здесь возникает законный вопрос: кем же была моя матушка? Немкой, или еврейкой? Перед кем она ломала комедию -- перед теми, или другими? Я думаю, что как всякая полукровка -- она была искренна и в том, и в другом случае. Она всегда была немножко еврейкой и ровно столько же немкой. Равно как и я -- в той же мере как немец, так и еврей, или -- латыш. Я, конечно, меньше ингуш, или, скажем -- швейцарец. Ибо я вырос в немецкой провинции, учился у реббе, а играл с маленькими латышами. И я теперь не могу вычленить одно от другого... Лично мне кажется, что я больше -- немец. Ибо я могу плакать над строками Гете и Гейне, в то время как творчество евреев не-немецкого корня оставляет меня безучастным, ровно как и -- латышская народная песня. И поэтому я больше -- немец. Матушке в Пруссии шибко внушили, что она ныне -- еврейка. И с той самой поры моя матушка приняла к сердцу боль и обиды любого еврея со всей Европы. Где можно - она помогала деньгами, когда было нужно - она протестовала против убийств и погромов, если возможно -- наши парни из Абвера вывозили несчастных к нам в Ригу. Вскоре все евреи Европы стали числить ее своею Царицей и в еврейском народе пошел слух, что ее сын должен стать Еврейским Царем и долгожданным Мессией. Все это так. Но я пару раз замечал, как немного брезгливо она пожимала руки еврейским банкирам и порою шептала мне на ухо: - "Господи, с какой мразью нам приходится иметь дело! Наворовали денег и думают теперь, что я с ними должна целоваться! А за душою ни Совести и ни Чести! Господи, почему среди наших братьев нет Благородных?! Наверно, все лучшие наши -- спят вечным сном под стенами Храма, - убитые римлянами... Купила же себе жизнь - одна только мразь... А это -- ее потомство". Я всегда чувствовал, что в эти минуты в ней говорит немецкая половинка. И чем старше я становился, тем все явственней для меня было видно, что еврейской Крови в моей матушке -- только четверть и не может она бороться с Кровью потомственных лютеран -- гонителей и притеснителей жидовского семен

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования