Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Башкуев А.. Призвание варяга -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  -
ыл -- Бенкендорф, остзейский немец, родившийся в Риге, и в частных беседах с "нацистами" не хуже их ругал русских. (А как бы он уцелел в Риге, ведя себя по-другому? Любое иное отношение "нашего" к русским было б расценено как предательство! А я уже доложил, что по причине нашего "окружения", в Риге было полно горячих голов, готовых "кончить с предателем".) Да, если бы дядя мой вышел и повинился, история Российской Империи, Латвии, а скорей всего и -- Европы пошла бы совсем по-иному. Но... Бабушка с матушкой долго обсуждали между собой, - как убедить европейцев в том, что Россия и Латвия подрались по-крупному. И тогда две дамы из дома фон Шеллингов пригласили моего дядю и дали ему расписку в том, что он -- Романов по Крови... Я не знаю, что думал дядя в те роковые минуты. Но рассказывают, что он было совершенно трезв, холоден и суров. Внезапно для всех он выстроил своих офицеров перед зданием комендатуры и сказал людям так: - "Господа, многие здесь -- рижане и я не могу требовать у вас сверх®естественного. Если вы немедленно подадите мне рапорты о болезни, я прикажу запереть больных. Здоровым же я приказываю готовить гарнизон к серьезной осаде. Если бунтовщики на что-то осмелятся -- стрелять без предупреждения. Мы -- русские офицеры и не дадим местным смутьянам потачки. Готовьтесь к осаде, братцы... Подмога из Двинска будет лишь к ночи". (Больше половины его офицеров сказались больными. Остальным с того дня пришлось жить в казармах -- выходить в Ригу стало для них опасно для жизни. Но дядя мой с той самой минуты стал русским не только для Риги, но и -- для русских. На это и рассчитывали матушка с бабушкой. Рижанин Бенкендорф стал бы на сторону Риги. Внук Петра Первого и отец возможных Романовых своей Честью обязан был в такую минуту стать русским. Лишь ради этого -- ради будущих русских винтовок бабушка и дала дяде расписку в том, что он -- внук Петра Первого...) А за стенами гарнизона бушевал уже почти что весь город. Дело дошло до того, что весь магистрат вышел на улицы, чтоб только не допустить пролития Крови. Банкиры-евреи требовали от своих служащих немедля вернуться к работе -- их гешефты зависели от дружбы с Россией. Офицеры из Вермахта заперли лифляндцев в казармах. Им не нравились русские, но на срочном собрании видных "нацистов" большинство согласилось, что мы не готовы к Восстанию. Англия еще не оправилась от позора в Америке, Пруссия (разожравшись победами Старого Фрица) трещала по швам, как раскормленный боров, а Голландия стонала под галльской пятой. Нам неоткуда было ждать помощи, а силами одних латышей ломаться с Россией -- дело неблагодарное... Вскоре так получилось, что у стен рижского гарнизона остались лишь латыши. Темные, бедные, обиженные тройным гнетом, забитые мужики, которым выпало раз в жизни счастье покричать на господ, побить стекла, да поскандалить... (Матушка на панихиде назвала сих простаков -- "Священною Жертвой на Алтарь нашей Свободы".) Латвии той поры нужны были "Мученики" и "Невинная Кровь"... Надо сказать, что не все из сильных мира сего покинули сие сборище. Наиболее образованные и дальновидные из латышей шкурой почуяли, что дело -- нечисто. Некоторые из них вышли к толпе с просьбой -- немедленно разойтись. Громче всех говорил пастор Стурдз -- муж родной тетки моего отца -- Карлиса. (Жена Стурдза доводилась родной сестрой -- Вильме Уллманис и потомки его тоже звались в Риге "Турками".) Если прочих толпа не признала, к словам пастора рьяные лютеране привыкли прислушиваться и... начали расходиться. Тут-то и прибыли две сотни казаков из Двинского гарнизона. Они увидали толпу народа, человека, стоявшего перед ней, и говорившего что-то на птичьем для них языке, а обозленные люди что-то кричали в ответ. Тут один атаман (потом об®ясняли, что он был с пьяных глаз) поднял коня на дыбы и бросил его на священника. Тот, будучи пастором, лишь перекрестился в ответ и был срублен первым же взмахом... Тут же раздался всеобщий крик, - люди бросились на казаков, те стали рубить... Это вошло в историю, как день "Рижской бойни". Когда матушка узнала о том, что произошло у казарм, она схватила меня в охапку и побежала к отцу. Она догадывалась, что казаки (такие же темные мужики, как и тот сброд, что болтался в тот миг у казарм) не смогут не "срубить пару пьяниц". Но то, что первым убьют родного дядю моего батюшки -- было для нее потрясением. (Вечером того дня она призналась отцу в том, что "бойня" была частично подстроена. Тогда батюшка сухо поцеловал ее и просто ответил: - "Это неважно. Народ мой хотел повод для Мести всем русским. Мечта наша осуществилась. Теперь у нас есть моральное Право убить столько русских, сколько мы сможем. И ради этого -- большое тебе спасибо. Мой дядя тоже благодарил бы тебя. Главное в том, что -- русские пролили Первую Кровь!") Так мой отец сказал ночью. Вечером же... По общим рассказам Карл Уллманис был бледен, как полотно. Он стоял у большого стола, на котором женщины его дома уже принялись обмывать тело пастора Стурдза, и... Ничего. Он стоял, будто спал наяву. К нему подходили прочие латыши и клялись в верности дому Уллманисов. Ибо в Лифляндии до сих пор в ходу обычаи Кровной Мести. Латыши - разумный народ и такие вещи кончались полюбовными сделками, - в самом прямом смысле этого слова. Убийца казнился своими же родичами и кто-нибудь из его родни брал в жены кого-то из родни им убитого. Крови тогда "перемешивались" и "успокаивались". Если б убийца был русским, его вздернули б, чтоб "не сдавать своего" рижскому магистрату. Латыши б пошумели, но дело на том бы и кончилось. Но убийца оказался казаком. Да не просто казаком, но атаманом из "низовых", а уроженцы Нижнего Дона всегда были "белой костью" в казацкой среде. Дело стряслось сразу за подавлением Пугачева на Волге и Яике. Добавить к сим рекам Дон, да Кубань -- просто немыслимо... Русские в своих предпочтениях решили держаться казаков. Теперь сторонники дома Уллманисов клялись моему отцу в том, что будут убивать казаков при первой возможности, когда бы и где бы их не увидели. А вместе с казаками и -- вообще русских, ибо обычному латышу сложно знать разницу. Теперь встаньте на место матушки. Она -- рижская градоначальница и племянница Государыни, а тут собрались почти все "нацисты" и по очереди клянутся убивать русских без сна и отдыха. (Заговорщицы желали "небольшой потасовки" и думать не думали, что события примут столь мрачный и необратимый характер!) Матушке нужно было как-то выкручиваться -- она обещала тетке, что не все мосты меж Россией и Ригой порушатся в одночасье. Так что она потом говорила, что в эти минуты действовала скорей по наитию. Матушка сразу толкнула меня к моему отцу: - "Вот твой родитель. Пусть он ведет тебя на мятеж против твоей родной бабушки!" Говорят, отец сразу опомнился. Он чуть присел надо мной, обнял меня и тихо шепнул (но так, чтоб все кругом слышали): - "Ты -- Бенкендорф. Не дело тебе соваться в Месть Уллманисов. Когда твоего прапрадеда против правил убил шведский король, русский царь принял прадеда твоего и обещал ему дружбу и помощь. Пока руки Романовых не запятнаны нашею Кровью, ты не смеешь идти против них без ущерба для Чести и Бенкендорфов, и Уллманисов. Забери свою мать и уходи, пока не узнал того, о чем обязан сказать своей бабке -- Романовой". Все зрители понимающе закивали, а отец поманил моего брата -- Яна Уллманиса со словами: - "Встань рядом, маленький Уллманис, и повторяй... Пока я жив, убийцы моего деда умрут при встрече со мной". Сегодня в Риге нет русских людей. Говорят, неизвестные сажают их на корабль и вывозят в Залив. Через недельку они всплывают уже в прусских водах, а Пруссия -- вне моей компетенции. Но это -- не важно. Так уж повелось, что мои егеря были и остаются главной огневой мощью имперской армии. В то же самое время служба в гусарах -- позор для всякой уважающей себя русской семьи (причины я доложу). Регулярной армии всегда не хватало дворян в легкую кавалерию. Сей недостаток по сей день покрывают казаки. Теперь вообразите себе, что имперские егеря при первом случае стреляют в спину казакам, а те в любую минуту готовы обрушить сабли на егерей. "День бойни" привел к разделенью имперских армий. На -- стремительную, но не способную к прорыву, а только к заваливанию врага горами своих трупов. И -- невероятно мощную, умеющую взламывать "неприступные" рубежи, но... ужасно медлительную. (В этом и есть отличье "горячего латыша" от "казацкой вольницы". Казаки хороши на словах, да в начале сражений. Когда ж они сыщут конец на нашем штыке, итог всегда за варягом. Судьба ж что Емельке со Стенькой, что Кондрату с Игнатом -- который век падает решкой.) Опора Власти есть Сила. А Сила -- Армия. Две армии -- две Силы, две партии. И я расскажу, как извечный спор славян, да варягов опять кончился так же, как у Аскольда и Рюрика, иль Ярослава и Святополка. Мистика. Иль правы те, кто считает, что вещи, народы и страны имеют свою Судьбу и сколько бы раз не возникла какая-то ситуация -- она всегда решится так, как уже и решалась. Говорят, германцам (что немцам, что -- шведам) нельзя воевать с Русью-матушкой. Говорят, что Россией могут править только германцы. Ибо русский солдат -- лучший солдат мироздания, а вот русский царь -- ровно наоборот. Говорят, что в России нет и не будет добрых дорог. Зато нет и не будет скверных дорог здесь - в Прибалтике. Ибо в России есть все, а у нас -- только камни. Вы в сие верите? Я -- верю. Похороны павших в той страшной трагедии вылились в нечто особенное. Я совершенно не помню подробностей, но рассказывают, что матушка шла впереди похоронной процессии и держала в руках зажженную свечку, а меня с Дашкой несли вслед за нею. На кладбище матушка целовала погибших, а все кругом плакали. Потом она хотела сказать надгробную речь, но тут закричали, что она - женщина и жена убийцы всех этих людей и потому не смеет прощаться. Тут возникла заминка, ибо члены магистрата почуяли, что панихида приобрела характер политический и антирусский, а речи, какие бабушка простила б племяннице, выйдут боком для прочего. Так они препирались, пока народ не утратил терпенье и какая-то латышская бабушка не крикнула по-латышски: - "Бенкендорфы издревле наши вожди и всегда говорили в таких случаях. Пусть Бенкендорф скажет и на сей раз". Матушка рассказывала, что в первый миг она не поняла, что латыши имеют в виду, пока не увидала, что лица людей обращены в мою сторону. А я - четырехлетнее дитя - устал ото всей этой церемонии и играл по рассказам с какой-то веревочкой. Меня поставили на пирамиду из гробовых крышек и просили сказать что-нибудь. Я сперва не взял в толк, что хотят, а потом от обилья крестов и распятий видно решил, что это какая-то служба на улице и прочел "Отче наш" и "Верую". Представьте себе, что при первых же моих словах все бросились на колени и стали молиться, говоря: "Чудо, чудо!" Мой отец -- Карлис Уллманис был ревностным лютеранином и хотел, чтоб все дети его выросли лютеранами. Поэтому он и выучил нас Писанию, как сумел. Лютерово учение тем и отлично от католичества, что католики отправляют службы на латыни, а мы - на родном языке. Вот латыш Карлис Уллманис и выучил меня - Александра Карла фон Бенкендорфа молитве на своем родном латышском языке. Но рижане настолько привыкли к тому, что бароны говорят лишь по-немецки, что молитва неразумного мальчика и показалась им чудом, ниспосланным Богом для ободрения в страшный час. Это был холодный, ветреный день, - в начале осени в Риге бывают такие дни, и свечи у многих собравшихся задувало. Поэтому, когда матушка после этой молитвы, поднялась на крышки гробов, прикрывая свечу от ветра руками, это было - нормально. А матушка заговорила о том, что: "Господь дал нам знак. И хорошо, что сегодня такая погода - само Небо скорбит вместе с нами. И хорошо, что дует такой сильный Ветер - он быстро сушит нам слезы. И хорошо, что в наших руках наши свечи - мы видим, как слаб Божий Огонь перед лицом сего свирепого Ветра. Так дуй же Ветер! Выдуй же Огонь из нашей свечи! Ведь Ветер был и нет его, а Огонь - остается. Ну, дуй же Северный Ветер! Вот Наш Огонь - Огонь победит Ветер!" С этими словами матушка вдруг подняла свою свечу вверх и первый же порыв ветра едва не задул ее. Все ахнули, а потом кто-то крикнул: "Горит! Горит!" И верно, - огонек матушкиной свечи превратился в тоненькую, мерцающую ниточку и все казалось, что ветер вот-вот задует его, но огонек отчаянно трепыхался и люди снова заговорили: "Чудо, чудо..." Тут матушка резко подняла свечу к самому небу и закричала громовым голосом: - "Дай знак Господи! Дай знак нам, детям твоим", - вдруг тучи на миг раздвинулись и на матушку упал ослепительный луч, и она прошептала на целую площадь -- "Огонь победит Ветер". С этими словами она спрыгнула с крышек и, поцеловав ближнюю погибшую, приладила свечу меж ее мертвыми пальцами и велела всех заколачивать. Все вспоминают, что свеча, прикрытая стенками гроба, сразу же загорелась ровным, покойным светом. А люди заговорили: "Господь подал нам новый знак - нас ждет Царствие Небесное. Огонь победит Ветер". Впрочем, надобно сделать одно добавление. Когда я стал немного постарше, я как-то спросил, почему не приехала комиссия из Синода, дабы расследовать все эти чудеса. Матушка долго смотрела на меня ошалелым образом, а затем не то всхлипнула, не то задавила в себе смех и ушла в свою комнату. Вернувшись оттуда, она передала мне письмо с вензелями моей бабушки, датированное осенью того самого 1787 года. В письме было много всяких банальностей и прочей ерунды, а заканчивалось оно так: "Приезжай-ка ко мне, милочка, скучно мне тут одной - никто не повеселит, не позабавит. А помнишь, как ты представляла мне античных героев в трагедиях? Лучше чем все мои девки - жаль, что так впустую пропал твой сценический дар. Иль - не пропал? А помнишь какие ты делала фейерверки на праздник? А помнишь тот фокус с "негасимой свечой", который ты мне как-то показывала? Невероятно, что могут сделать эти растворы селитры, серный порошок и этот - порошковый никель, или как его там? Да, - НИКЕЛЬ. Любопытно - в немецком "Nick" - означает "черт". "Черт", "сера", "селитра" - пахнет самой дурною алхимией... Сожгут тебя, милочка, за твои художества, пить дать - сожгут. Ну, да я на тебя не в обиде - успокоились латыши и Слава Богу. Но в другой раз, - сама не боишься - сына пожалей. Хороший у тебя лютеранин растет в православной стране. Иль я опять что напутала? Приезжай, потолкуем, я тебя, гадючку, поругаю - не взыщи, но не выпорю. Как строительство Курляндской линии крепостей?.." Лет двадцать меня устраивало сие об®яснение, но вот пару лет назад, когда я был в гостях в Москве у моего старого друга и однополчанина Герцена (его настоящее имя Владимир Яковлев,- не путайте пожалуйста этого героя Войны с его беспутным племянничком - Сашкой: юный негодник просто пользуется чужим псевдонимом и славой, а друг мой все просит меня, чтобы я не отправлял паршивца подышать целебным кедровым воздухом), я рассказал ему подробности. (За вычетом Мести Уллманисов.) Герцен долго молчал, а потом изрек: - "Да, пример, надо признаться, - прелюбопытнейший. Мы имеем толпу, можно сказать - народ, обиженный, оскорбленный, жаждущий мести. Пролита кровь невинных, но восстановить справедливость нет никакой возможности. Но возглавляет всю эту толпу опытный манипулятор, настоящий трикстер - в полном европейском значении этого слова: Член Прусской Академии Наук, бывшая воспитанница Иезуитского пансиона, с детства приученная к тому, что "цель оправдывает средства" - любопытное сочетание. Да и выхода у нее нет, - насколько я понял - строительство Рижской крепости еще не закончено. Ваша матушка просто не может позволить, чтоб рабочие спивались, иль вешались, - ей нужно Чудо. И она идет на Преступление против Церкви и Веры. Если я правильно понял Ваши рассказы, она была превосходным психологом и ей не составляло труда настроить маленького ребенка прочесть молитву, а раз вы молились по-латышски, с этим - все ясно. Фокус с "негасимой свечой" известен в научной литературе с шестнадцатого века, так что здесь тоже понятно. На высокие стенки гроба с молодой девушкой обратили внимание даже простолюдины и тут все тоже очевидно. Но вот луч света... Да, сей луч нечто особенное, - я понимаю, что день был ветрен и по небу гнало много туч. Тучи шли густо - практически без просветов, иначе б простолюдины, а в них гораздо больше здравого смысла, нежели в людях образованных, не обратили внимания на один просвет большее, чем на прочие и не сочли его - Чудом. Знаете, я считаю происшедшее проявлением "коллективного бессознательного" в том смысле, в каком его понимал Кант, или даже Бэконовских "даймонов Крови" и "Домашнего Очага". Мы имеем разгоряченную толпу, желающую чуда, талантливого, не краснейте, друг мой, - несомненно талантливого трикстера, разогревающего толпу чудесными фокусами и, voila! -- "коллективное бессознательное" нарушает естественный ход вещей и мы имеем проявление Господа нашего -- Лучом Света. Нечто аналогичное происходит в миг исцелений у целебных источников, скажем - в Лурде. Вы только вдумайтесь, - дешевые ярмарочные трюки, бесстыдное манипулирование темной толпой и Явление Бога в самой лучшей его ипостаси - Любви. Как жемчужное зерно в куче навоза. Все равно что книжник колдует над своими ретортами, вызывая нечистого, а к нему против всех законов, против бесовских книг спускается Ангел. Ибо первопричина поисков беса - чиста. Да, неисповедимы пути Господни..." Вот я и перешел к рассказу о моей собственной жизни. Теперь я расскажу о моем следующем воспоминании. Меня разбудили крики в доме и топот множества ног. На улице кто-то истошно кричал и я слышал, как десятки людей грохочут сапогами, а откуда-то издалека - будто через подушку, что-то глухо бухает со стороны моря. Тут к нам в детскую прибежали наша бонна и Костькина кормилица, меня стали одевать, а грудного Костьку вместе с малолетней Дашкой понесли сразу в церковь. Я был тогда мал и не понял речей, что детей в церкви не тронут. Меня тоже хотели вести в церковь, но тут прибежала матушка, сказавшая, что "рижане хотят видеть Наследника в этот час". Я не знал, что она имеет в виду, но тут отец посадил меня на плечи и я дико обрадовался. Мне очень любил кататься на его широком загривке - так приятно быть выше всех. Мы выбежали на улицу, матушка по-мужски вскочила на коня (я до этого и не знал, что она в Пансионе общества Иисуса привыкла к верховой езде на армейский манер), отец, не сняв меня с шеи, сел на другого, и мы понеслись к южным воротам. Я мог бы многое напридумать про то, что творилось вокруг, но чест

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования