Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Башкуев А.. Призвание варяга -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  -
крохотную и не очень хорошую миниатюру в матушкином медальоне. И вот только этим жарким днем мне вдруг пригрезилось, что я - наконец-то хоть немножечко ее увидал. В глазах моего деда. Я сел к нему поближе и... Тут дед резко выпрямился, подтянулся и будто захлопнул створки невидимой раковины со словами: - "Отставить слезы и сопли! Сейчас у нас будет сеанс практической магии. Исполняю самые сокровенные желания посетителей - только в нашем цирке. Единственная гастроль - единственное желание. Загадывай желание и я - исполняю его". - "Идет. Можно начать?" - "Валяй". - "Сделай так, чтобы я смог жениться на Яльке. Чтоб мы любили друг друга долго и счастливо и... И только смерть разлучила бы нас". Дед прищелкнул пальцами, сделал в воздухе пару пассов, а потом вдруг застыл на половине жеста: - "Погоди, я-то женю тебя на литвинке и влюблю вас друг в друга, - но как же обычаи? Ты - лютеранин, она - католичка, твоя мать - яростная иудейка, что скажут церкви? Ты понимаешь сколько законов вам придется преступить в один миг? Да и кто осмелится вас венчать? По какому закону?" Я от души рассмеялся: - "О католиках - не беспокойся, мы их повывели. Я - глава латвийской лютеранской церкви, - как прикажу - так и будет. А что до евреев... Не думай об этом. Матушка скажет -- они подпрыгнут!" Дед внимательно взглянул на меня, затем опять завертел в воздухе пальцами и... снова остановился: - "Еще одна закавыка. Ялька-то - деревенская! А ты - горожанин. Сможешь ли ты прожить с ней в твоих деревенских Озолях? Сможет ли она выжить в Риге, или, предположим, - Санкт-Петербурге?" Я растерялся. Я никогда не задавал себе этого вопроса. В глубине моего сердца невольно шевельнулось воспоминание, - Ялька скучает в нашем рижском доме, когда я привожу ее туда в гости к родителям. А я сам порой выхожу из себя от сознания того, что я наблюдаю в Озолях, как трава растет, а в Риге - премьера "Много шума из ничего" и все мои сверстники, - конечно же - там. Но Ялька плачет и не хочет в Ригу. Да и что ей делать в обществе хорошеньких баронесс и юных банкиров? Господи, но о чем это я? Какие пустяки лезут в мою голову?! - "Это все - ерунда. Ей когда-нибудь понравится город. Да и мне неплохо в Озолях. Но погоди, - ты обещал исполнить мое желание, а не - отговорить от него..." - "Да я уже почти исполнил его! Только ответь мне на последний вопрос, - кто отец твоей Яльки? Думал ли ты о том, что, возможно, именно ее отец - выжег твои Озоли?! Понимаешь ли ты, что кровь пролита между тобой и любой католичкой?! Доходит ли до тебя, что об этом никогда не забыть твоим людям?! Они придут на твою свадьбу и будут думать, что их госпожа - дочь человека, который проливал кровь их отцов и дедов?!" Я подскочил на месте. Я взорвался. Я вцепился руками в лацканы дедовой куртки. Я заорал что-то на тему, что не его собачье дело лезть в мои дела и вообще... Я попытался увидать Яльку. Я позвал ее, я хотел во что бы то ни стало увидать ее лицо, а вместо этого передо мной стоял тот страшный почернелый амбар. Ворота перед ним. На них петли, а в них - одна из фигур вдруг ожила и сама собою повернулась ко мне. Совсем юная светловолосая девчонка с вырезанными глазами. Черный крест, - дегтем - по ее голому, потрошеному телу... Чуть ниже пупка - крест становился черно-красным. Что-то черно-красное медленно и лениво ползло вниз-вниз, туда... На черную от крови землю. А я вновь был в жертвенном круге и держал в руках острый нож... И оглушающе: "Будь здоров, Велс! Доброй тебе еды!" Я взмахнул ножом и попал в самое сердце очередной телки - черной масти. Она упала на черную от крови землю и захрипела и забилась в судорогах. Тут она подняла ко мне побледнелое лицо и я понял, что убиваю Яльку... А все кругом в экстазе выкрикнули -- "Доброй тебе еды, Властелин Того Мира!" Я выронил нож, шагнул вперед, обхватил мою возлюбленную за плечи и поцеловал в губы, на которых пузырилась кровавая пена... Ялькины глаза распахнулись в немом крике и... Они у нее были вырезаны, а волосы посветлели прямо на глазах. Совсем, как у неизвестной мне латышской девочки с вырезанных Озолей! Я закричал, сам не знаю - отчего и вцепился в платье умирающей Яльки (а может быть - латышской девочки) и... А мой дед отвесил мне тяжеленную оплеуху и оторвал мои скрюченные пальцы от лацканов его сюртука. А потом - вдруг подмигнул и заразительно расхохотался мне прямо в лицо. Я опомнился и, сгорая от стыда, отошел подальше от старого черта и бросился ничком на землю. Изо всех сил ударил кулаком по мягкой зеленой травке пригорочка и - ничего. Только... Я утирал странные, пустые слезы, которые сами собой катились по моему лицу. А на сердце у меня было так холодно и пусто, что кажется - ударь меня по груди и оттуда раздастся гулкий тупой звук. Настолько там ничего не было... Потом я рассмеялся, сел на пушистую зеленую травку и никак не мог вспомнить - почему я только что пытался броситься на моего родного деда? Ради Яльки? Нет, разумеется, она была весьма соблазнительной девочкой и моя жеребячья кровь тут же начинала бурлить при одном воспоминании о ее нежном и сладком теле, но... не больше того. Что-то было еще... Но я никак не мог вспомнить -- что... Что-то оборвалось. Какой-то дурман. Наваждение... Не могу об®яснить - как сие называлось. Солнышко ярко светило в голубом небе, птички щебетали о чем-то своем, легкий ветерок быстро высушил мои странные, пустые слезы и на душе моей снова стало покойно и тихо. Поэтому я улыбнулся: - "Зачем ты это сделал? Тебя мать просила? Зачем ты - так..." Дед мой долго смотрел мне в глаза, а потом вдруг спросил: - "Ты... Ты все равно хочешь жениться на ней?" - "У меня нет теперь выбора... Я не могу выгнать девушку обесчещенной... Я обязан жениться". Дед продолжал смотреть мне в глаза и бородка его меленько затряслась. ("Как у козла", - что-то холодно шепнуло во мне.) Глазенки его суетливо забегали и он гадливо проблеял: - "Но вы же не спите! Я по вашим лицам видел -- вы же не спите! Как же ты мог ее обесчестить?!" Я будто со стороны услыхал чей-то тихий, суровый голос: - "Ее могли обесчестить наши солдаты. Ее почти наверняка обесчестили... И если мои солдаты готовы умереть за меня, я -- Честью отвечаю за все их поступки". - "Погоди, - но тебе лишь тринадцать?! Ты даже не командовал сими скотами! Как же ты можешь за них отвечать?! Ими командовал жид - Меллер! Ими командовал пират -- Уллманис!" Будто что-то оборвалось во мне. Я нормально воспринимал от дяди Додика слова, что он -- "старый жид". Я смеялся с моею матушкой, когда она звала дядю Додика, иль Арью Бен Леви -- "Моими жидами", а Рижский конно-егерский -- "Жидовскою Кавалерией". Сами егеря моего "родного" полка звали себя в обиходе -- "жидами" и даже гордились сим прозвищем. Но из уст моего деда сие слово прозвучало вдруг... Оно -- нехорошо прозвучало. Внутри меня все как будто окаменело. Я услыхал будто со стороны мой покойный вопрос: - "Кстати, а как ты получил под команду Давида и прочих? Ведь ты не хотел быть их командиром, не так ли?" Человек с козлиной бородкой растерялся от моих слов. Что-то в лице его надломилось и он прохрипел: - "За что я должен был быть им командиром? За что я должен любить сих людей?! Бабка твоя оскорбила меня и совсем опозорила... Я не хотел видеть жидовские морды... Но когда началась Революция, я по чину должен был стать командиром полка, а прусские немцы не желали приписаться в мой полк. Жиды ж думали, что моя жена была Честной и не знали подробностей... Вот они и просились ко мне... Мне нужны были дельные офицеры -- так что пришлось их терпеть..." Я иногда вспоминаю сей разговор и удивляюсь, - он начинался, как отеческие советы старика малолетке, а обратился в какую-то исповедь, где я оказался вдруг исповедником... Как ты думаешь, - почему мне -- наследственному барону дозволили взять в жены еврейку? По прусским законам ведь сие -- невозможно!!! А все -- просто. Все очень просто... Я болел в детстве свинкой... А может быть сие - "Проклятье фон Шеллингов"! Я не могу... Я - нормальный мужик, но от меня не бывает детей! Я -- стерилен! Я НЕ ТВОЙ ДЕД! Что-то огромное, мягкое нежно ударило мне под коленки и я осел на землю. Мир потерял вдруг устойчивость и я понесся туда -- в тартары. Я замотал головой, я закричал: - "Неправда! Моя бабушка не была шлюхой! Она -- иудейка, она не могла быть шлюхой!" Лицо старика приняло странный вид. Он будто прислушивался к чему-то, что слышал один только он. Затем паяц кивнул головой: - "Ты не понял... Она не была шлюхой. Она даже... любила меня. Но тебе надобно вырасти, чтоб понять мир взрослых... Я был сыном моего отца -- друга Фридриха, его кредитора, Создателя Абвера и прочая, прочая, прочая... Меня принимали как наследного принца и многие дамы были рады свести знакомство со мной... А любил я лишь твою бабушку... Потом настала Война с русскими и французами. Сперва мы побеждали и я быстро двигался по чинам, пока не стал генералом и командиром дивизии. Но... Я получил мою должность до срока, - не имея к ней ни умения, ни привычки... Однажды, когда моя дивизия шла на марше, мы нос к носу столкнулись с русскою армией... Русских было так много, что на одного нашего приходилось десять-двенадцать славян. А так как мы не успели перестроиться в боевые порядки, дело пошло с рукопашной и люди мои побежали... Паника случилась ужасная. Люди бежали по узкой дороге, бросая оружие, форму и снаряжение и не слушали ничьих приказов... Я пытался... Я хотел остановить их... Но они бежали, как безумное стадо и чуть было не затоптали меня самого. И тогда я решил, что мне надо возглавить отряд, который бы стал заслоном перед бегущими и как-то остановил их. Я вскочил на коня и мы понеслись по дороге, обгоняя солдат... А потом общий ужас, крики проклятий моих же людей, произвели страшное впечатление на мою лошадь и она понесла... Я опомнился лишь когда какой-то капитан нашей армии схватил моего коня под уздцы. Я хотел... Я пытался ему об®яснить, что случилось, что сейчас сюда придут русские и мы должны... Тут он выдернул меня из седла, дал мне пощечину и прошипел: "Слезайте немедленно с лошади, люди подумают, что их бросили! Придите в чувство, вы же -- генерал нашей армии! Вон те холмы, встаньте на них в каре и попытайтесь остановить как можно больше людей, чтоб защищаться! Я же с моим батальоном постараюсь задержать русских, пока вы... Пока вы не приведете людей в чувство!" Я сразу опомнился. Я пошел, как сомнамбула и воткнул мою шпагу в землю на ближайшем холме и мои солдаты, бежавшие по дороге, при виде меня, стали по одному останавливаться, озираться вокруг, вооружаться оставшимся у них оружием и занимать место в строю. Так мы стояли и ждали русских... Только русские не пришли. Вся их армия уперлась в единственный батальон и понесла в битве такие потери, что русские командиры не решились атаковать штандарты целой дивизии после конфузии с единственным батальоном пруссаков. А тот капитан и все его люди полегли, как один. В том бою на один его штык пришлось... Бог весть -- сколько штыков русских... На другой день стало известно, что главные силы Железного Фрица смогли нанести контрудар и теперь русские отступают по всему фронту... Потом прибыли вестовые, которые предложили мне ехать в Ставку, а вместо меня был назначен новый комдив... На Трибунале я об®яснял ситуацию, рассказал все, как было, и у меня оказались свидетели, так что... Меня оправдали. Но пока шло это следствие, я оставался при короле под домашним арестом и не мог знать, что происходит с моей женой - твоей бабушкой. В день оправдания (а следствие длилось почти ровно год) ко мне подошли и сказали: "Твоя жена тебе изменила. Она родила от твоего же отца! Теперь тебя ждет в колыбельке маленькая сестричка, а старый греховодник так спятил, что показывается всюду с твоею женой, как с твоей матерью! Даже хлеще того, - целует ее перед всеми -- старый сатир! А от этих евреек и впрямь легко потерять голову -- они же такие все сладенькие!" Я сошел с ума от сих слов. Я не помнил себя. Я испросил дозволения у короля и поехал домой. Я вбежал в мой собственный дом и в спальне жены... Там была люлька и Софи кормила малышку своей собственной грудью. А крохотная девчушка пускала огромные пузыри, гулила и размахивала ручонками... Я сказал Софье: "Как ты могла? Ведь я так сильно любил тебя! Как ты могла предать нашу Любовь?" Тогда твоя бабушка положила твою мать в люльку, убрала в платье грудь, приложила палец к губам и шикнула: "Не пугай ее! Говори тише". Затем она вышла со мною из комнаты, прикрыла за собой дверь, с досадою посмотрела на меня и просто сказала: "В кого же ты такой уродился? Недоделок... Отец бы твой за такое -- прибил бы и меня, и мой плод! А ты даже выходишь на цыпочках... Ладно, чего уж теперь... Уходи отсюда, пожалуйста. Дочь моя не должна тебя больше видеть. Пусть лучше я родила ребенка в Грехе, чем... Сей Грех -- на мне и я теперь -- шлюха. Зато на моей девочке нет Пятна за то, что ты сделал. Иль верней за то, что не смог сделать. Уж лучше бы... Лучше бы ты застрелился в тот день! Своей Чести не жаль, отца б пожалел! Он чуть не умер со стыда и горя из-за тебя..." Я не помню, как вышел из моего ж дома... Потом я написал прошение Фридриху, в котором просил его отправить меня -- куда-нибудь, лишь бы из дома подальше. Америка тогда считалась известнейшей ссылкой и меня послали туда -- с глаз долой. После Войны, когда меня выкупили из французского плена, я узнал, что отец, будучи комендантом Берлина, был тяжко ранен. Русское ядро раздробило ногу его, а он все пытался ее сохранить -- вот и доигрался до сепсиса... Ногу пришлось отнять по бедро, но по его личной просьбе Фридрих оставил его комендантом Берлина и командующим берлинского гарнизона. Уже после Войны рана его вдруг воспалилась и он пролежал в горячке полгода. За время сие они убили твою бабушку - Софью. Ее изнасиловали до смерти в тюрьме. Было следствие и по личному приказу Фрица всех насильников обезглавили. Но я, как человек причастный к разведке, знаю подоплеку этого дела... Мой отец и твой дед страстно влюбился в мою жену и твою бабку. Он настолько потерял голову от Любви, что она стала вертеть им, как хотела. А в Пруссии начались гонения на евреев и советники Фридриха сказали ему, что нужно прервать эту связь, иначе прусский Абвер может обернуть оружие против немцев! Но они боялись, что отец все узнает, а он до смерти был -- ужасного нрава. Поэтому тюрьма и пара безмозглых скотов, которым нравилось мучить насилуемых... Все списали на их зверскую похоть и ошибку охраны. Да только отец был умнее других. Он не мог пред®явить обвинений Железному Фрицу, зато... Протри глаза, мальчик. Если твоя бабка умерла, когда твоей матери было пять лет, а еврейских родственников к тому времени выгнали из страны -- откуда в ней такая ненависть к Пруссии? Откуда она знает, что ее мать изнасиловали? Почему она больше всех ненавидит именно Железного Фрица? Подумай, сынок! Воспитывал ее -- один мой отец. Воспитывал он ее, как самую любимую доченьку -- младшенькую! И я не думаю, что он самолично все ей рассказывал. Да только дети чуют такие штуки порой -- лучше нашего! Так что было на душе у отца, когда он рассказывал твоей матери о пруссаках, евреях и Фридрихе?! Других учителей у малышки не было и -- не могло быть. Глава национальной разведки -- такое лицо, у коего не может быть домашних учителей для потомства..." Я слушал и не слышал этого человека. Я пробормотал: - "Зачем ты мне это сказал? Зачем ты мучишь меня?" Иоганн фон Шеллинг воскликнул: - "Да как же ты не можешь понять?! Если мужчина любит, он -- во власти жены! А ты хочешь жениться на литвинке и католичке! А, представь, - у вас пойдут дети! Твои ж латыши и придавят эту девчонку, ибо она воспитает детей в литвинстве и католичестве! А когда они сделают это, (а по другому дело не кончится!) ты возненавидишь собственный же народ ровно так же, как это сделал твой дед! Пока не поздно -- откажись от нее!" Я смотрел на сие существо и не мог понять, как в нашем роду могло сие уродиться? Я только пожал плечами и прошептал: - "Не так важно -- Люблю я ее, или -- нет. Мои люди совершили над ней злодеяние. Или -- пытались его совершить. Я взял ее к себе в дом, чтоб загладить вину слуг моих, ибо я им - Хозяин. Я -- Бенкендорф и Жеребец Всей Ливонии, а мой отец -- лишь купец Уллманис. Так что и отвечать за дела егерей -- мне, а не моему отцу! На карте Честь семьи Бенкендорфов и очередной Господин моих подданных не может "поматросить с девицей", а потом выставить ее за порог! Мои подданные -- сего не поймут. Стало быть, я -- стану спать с Ялькой и она принесет мне кучу маленьких. И никто уже не сможет сего изменить. Ибо сие -- Честь моя! Тебя мать пригласила приехать? Чтобы ты рассказал мне все это? Сколько она тебе заплатила?" Паяц заморгал глазами и я понял, что ему и вправду заплатили энную сумму. Тогда я встал, позвал мою лошадь и, седлая ее, произнес: - "Спасибо за истории про лошадей. Интересно, что о тебе -- на самом-то деле думает дядя Додик? Только он ведь не скажет -- мы ж с тобой родственники, а он - Честен... Хоть, по твоим словам - он, конечно, и -- жид... Прощай, я не хочу тебя больше видеть". Так я впервые узнал, что средь моих родственников попадаются и не только хорошие. И еще то, что даже самый честный на свете капитан Давид Меллер может мне врать... Наверно, из самых хороших и дружеских побуждений. А еще я вдруг понял -- истину в отношениях меж мамой и "бабушкой". Они и впрямь никогда не жили, как "почти мать" с "почти дочерью", но -- как две сестры: самая старшая в огромном семействе и -- самая младшенькая. И еще я теперь знал, что иной Грех -- лучший выход из таких положений. Каким бы греховодником, Мефистофелем, иль убийцей ни был мой дед (или -- прадед?!), с точки зрения общества он был более Честен, чем его неудачливый сын. (А я не думаю, что Иоганн струсил -- по моему армейскому опыту я сам знаю, как заразительна паника...) Я не знал, что мне делать со свалившимся на меня Знанием. Я просто заперся в моей комнате и не вышел к обеду, когда на него стали звать. Тогда вечером в мою комнату постучали мама и Дашка. Я открыл им, матушка сразу втолкнула мою маленькую сестру ко мне в комнату и я не посмел при Дашке говорить о том, что -- нельзя при столь маленькой. Матушка же села рядом со мной на постель, и, обняв меня, тихо спросила: - "Ты хочешь, чтоб он уехал?" Я молча кивнул головой. Тогда матушка, показав глазами на Дашку, поинтересовалась: - "О чем вы с ним разговаривали?" - "Так... Ни о чем. О тебе. О моей бабушке. О прадеде Эрихе. О том, как он любил мою бабушку. О том, за что ее убили, да

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования