Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Башкуев А.. Призвание варяга -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  -
преследованию, как за мошенничество, или - насилие". (Другими словами, если толпа подонков насилует еврейскую девушку - судят ее, как мошенницу и проститутку.) Это - цветочки. Ягодки грянули в 1779 году. "Лицо арийской расы (за пятнадцать лет пруссаки из германского народа доросли аж до арийской расы!), уличенное в интимной связи с жидом, или жидовкой (а до той поры мы были еще "лицами еврейской национальности"!) подлежит аресту, лишению всех сословных прав и конфискации имущества"! Если сравнить с указом 1764 года, - можно подумать, что к евреям стали относиться гораздо лучше. Но именно 1779 год положил начало повальному исходу евреев из Пруссии, породив рижскую, волжскую и "новоросскую" диаспоры. Знаете, когда живешь внутри всего этого, как-то не приходит в голову, что где-то еще есть страны, где к твоему народу обращаются просто по-человечески. Равно как даже полковники Тайных Приказов сопредельной державы могут встать в тупик над этакими указами ближайших соседей, ибо не понимают их причин и не ведают, что такие указы вообще случаются в клинической практике (ибо, на мой взгляд, это именно клиника, а не юстиция). Все в этом мире - весьма относительно. Что касается ответного письма Канта, оно не заставило себя долго ждать. Мыслитель писал: "Я не хотел быть понятым так, будто Государыня в чем-то тут виновата. Просто Россия настолько отсталая и языческая страна, что здесь еще в моде человечьи жертвоприношения. Люди культурные, вроде бы академики пресмыкались перед режимом ужасным, бесчеловечным и даже -- бессовестным во времена королевы Анны. И чтоб как-то себя оправдать им нужно было найти козлов отпущения. Ими-то и стали -- немцы. Это не толпа била и мучила Эйлера. Это сама Академия убивала самое себя, мстя себе же за свою трусость. А Бог сие -- не прощает. Наказание людям сим стало бесплодие. Научное и человеческое. А ученые иных стран перестали ездить в Россию. Отсюда и чудовищная отсталость России в науке. Люди честные, особенно академики, должны бы сказать -- мы не можем, у нас не хватает знаний, культуры, ответственности... В России же пошли по другому пути -- стали искать врагов и шпионов и вконец себя перебили. Я верю в русский народ, ибо народу не за что отвечать в преступлениях тех, кто зовет себя "Академиками". Но внучке Эйлера я доложу -- в России нет Академии. Может быть и была, да -- вся вышла. И приезжать туда, да жать руки и об®ясняться с покойными мне что-то не хочется. Постарайтесь это понять. Вам же совет. Если вы не хотите бросить науку, бегите из Санкт-Петербурга. Бегите из склепа под именем Академия". И так далее... Матушка, разумеется, не могла не ознакомить венценосицу со столь важным письмом, а та вдруг устроила из прослушивания целое представление, пригласив на него всех своих фрейлин. Матушка читала письмо, стоя на колене перед "лучшей половиной" русского двора, и не могла отделаться от мысли, что на самом деле это - смотрины, и русские барышни разглядывают ее - высокую, худощавую и немного нескладную с откровенной издевкой. Когда письмо было кончено, бабушка вкратце (сильно смягчив и к удивлению матушки -- переиначив) пересказала его для фрейлин на русском, отметив: - "Это, конечно, отказ, но в самых вежливых тонах и форме. Наш рак-отшельник предпочел свою кенигсбергскую раковину возможности увидать мир, но сие - его право. Я думаю, что вопрос о его приглашении надобно закрывать, но переписку мы продолжаем. И мне кажется, что лучшего писца, нежели наша Шарлотта, нам не сыскать. Прочие-то его ответы были не в пример жестче". Матушка думает, что дело кончено, когда во время приготовлений к фейерверку к ней в пороховую палатку входит сама Государыня. Она явно навеселе (выиграно еще одно дело с турками), походка ее неровна, на лице блуждает улыбка, руки болтаются из стороны в сторону. Царицу даже покачивает. При входе она манит племянницу, пьяно целует в обе щеки, затем морщит нос, брезгливо кривится и будто отмахивается от своего фойермейстера. Затем она начинает стягивать с рук кружевные перчатки, те плохо слезают с вспотелых от выпивки рук, и Государыня начинает срывать их, раскачиваясь всем телом из стороны в сторону. В какой-то миг она чуть не цепляет рукавом пышного платья реторту с каким-то снадобьем и матушка чудом выхватывает склянку из-под Императрицы. С укоризною в голосе девушка говорит: - "Ни шагу далее, Ваше Величество, - иль Вы подорветесь". Государыня застывает, на лице ее пьяное изумление. Потом она ухмыляется и грозя племяннице пальцем, подхихикивает: - "Но ты же не дашь этому произойти?" - "Отнюдь, Ваше Величество. После того издевательства, какое Вы устроили надо мной с этим письмом, - у меня возникают разные планы. Коль Вы подорветесь здесь и сейчас - нас обоих разорвет в клочья, и мне не предстоят муки в руках палачей. На Вашем месте я бы задумалась". Девушка со значением показывает огромную ступку для смешения пороха, подальше двигает ее от Государыни и, вставая на пути венценосицы, скрещивает руки у себя на груди: - "Ваше Величество, я прошу Вас немедля покинуть сие помещение. Это опасно как для Вас... в таком состоянии, так и -- для меня. И моя шкура заботит меня больше Вашей". Императрица, пьяненько подхихикивая и делая вид, что хочет пройти, играет с племянницей, как кошка с мышкой. В конце концов та не выдерживает и схватив тетку за руку, довольно бесцеремонно сажает ту в деревянное кресло, стоящее за конторкой, в коей хранятся лабораторные записи. Кроме этой конторки, кресла и лабораторных столов с посудой и реактивами в палатке нет прочей мебели. Царица порывается встать, но племянница легко удерживает в руках крупную женщину, и глядя ей прямо в глаза, говорит: - "Я дам вам особый бальзам и аммоний. Вам сразу же полегчает". Государыня, как капризная девочка, начинает мотать головой, затем обидно смеется и с язвою говорит: - "Фи, какой мерзкий запах. Я думала, что так вонять серой может только в аду. Ты, я гляжу, не только гадючка, но и - чертовка. Давно знаешь русский?" - "Да. Десятый уж день". - "Похвально. Мне говорили -- у пруссаков есть где-то школа, где шпионы хорошо учат русский. Было сие в каком-то монастыре... Не будь ты моею племянницей, на дыбе мы б вместе вспомнили -- как же он называется..." Матушка, начавшая было мешать лекарство для тетки, на миг замирает и пестик в ее руках дрожит по-предательски. Тетка же, довольная произведенным эффектом, почти ласково продолжает: - "Пугачев крепкий был, - лишь с каленым железом язык развязал. А вот Тараканова обмочилась с первой растяжки... Ты не поверишь, как она палачей ублажала, чтоб они ее не пытали. Мы в другой комнате все животики со смеху надорвали! А как исполнит все и обнадежится, тут-то ее и -- на дыбу. Потом я захожу и говорю милочке, - "Ты верила, что за сие скотство тебя на сей раз пощадят? Вообрази же, что ты могла натворить ради вот этой короны... А теперь накажите ее не за то, что она пыталась наделать, но за то, что сегодня тут делала -- ради страха за свое "я" и обычнейшей боли. Наказывайте же так, как за то, что она ради себя готова была сделать с Россией!" Видела б ты, как зверели мои палачи! А ведь и вправду готовы были помягче ударить, или -- тисочки недокрутить... А после сих слов -- как положено -- иглы, тиски и костер..." Государыня неприятно смеется, пальцы ее невольно скручиваются и становятся похожи на когти большой страшной птицы. Нервно подхохатывая, она продолжает: - "Ее потом недельку лечили, отпаивали, да выхаживали и снова в пыточную. Наврут ей с три короба, что меня в городе нет, дыбу покажут и опять -- или-или. Она, конечно, им опять даст -- по-всякому и всячески ублажит, а затем я захожу и... видела б ты ее нашкодившие глаза! Если б она хотя бы честно смотрела, я б ее в первый же день кончила, не пытая... Ибо нельзя мучить царскую Кровь! А самозванок -- положено... Пока сами не сдохнут". К этой минуте пестик в руках у моей матушки снова в порядке, она высыпает полученный порошок в какую-то колбу, растворяет снадобье в воде и подает лекарство Императрице. Та чуть ухмыляясь, берет колбу в руку, другой рукой зажимает нос, чтобы выпить, и вдруг явно нарочно выпускает емкость из рук! Та с грохотом падает, разлетаясь на много осколков, Государыня ж (почти трезвым голосом) вдруг говорит: - "А ты -- смелая. Хорошо держишь нервы в руках. Ты и дальше -- не бойся. Вот прикажу вздернуть на дыбу, там и надо бояться... Взорвать меня тут грозилась..." -- тетка вдруг багровеет и по-пьяному злится, - "Ну, взрывай, коль подослана! В кои-то веки родная Кровь в сей гадюшник пожаловала, а туда же -- взрывать меня хочет! Ну, взрывай, - на!" -- с этими словами пьяная женщина вдруг без каких-то усилий рывком рвет свое пышное платье у себя на груди. И к небывалому изумленью племянницы, та вдруг видит, что на тетке под платьем тонкая стальная кольчуга! Государыня же пьяно всхлипывает, с сожалением смотрит на дыру в своем платье и чуть ли не со слезами бормочет: - "Жарко мне в ней, тяжело... Поверишь ли, милочка, - я однажды с Гришей была... Это мой первый -- Орлов, ты, верно слышала... Так наутро, как вышли прощаться, меня и пырнули ножом... Вот сюда, в этот бок. Я, прости Боже, всегда после ночки в исподнем была, а тут будто дернуло меня что и -- корсет я надела. На китовом усу. Нож только брюхо чуток пропорол, а так -- все. Все..." Государыня молча плачет и беззвучные слезы медленно катятся у ней по щекам. Матушка в ужасе подсаживается к тетке поближе -- прямо на каменный пол и с чувством спрашивает: - "Да как же это? Кто ж это? Ведь..." Тетка утирает слезы, пьяно машет рукой и с яростью произносит: - "Был там один... Гришин телохранитель. Деньги ему обещали. И графский титул. Поместье... Поверишь ли, он меня в бок ударил, я падаю, кровь кругом, боль, а он стоит с кровавым ножом и опять -- вновь заносит. А я лежу и понять не могу -- за что?! Мы же с Гришей его из самой грязи вытащили, верили как -- сыну, как брату родимому... Хорошо, - Гриша первым все понял и шпагу вынуть успел. Я потом месяц в перевязках ходила... Заросло... Как на собаке. Вот только Дашковой пришлось мой мундир надевать и гарцевать перед гвардией, чтоб если повторят -- ей пуля пришлась". Племянница с изумлением смотрит на тетку и шепчет: - "При чем здесь Дашкова?: Она была у нас дома -- там, в Пруссии. Мы так поняли, что она -- лучшая ваша подруга..." Государыня молча кривится и почти сплевывает: - "Дура она, а не подруга. Не дорезал Гриша крестника моего. Я, хоть и еле ползла на ногах, а все равно -- первой за ними помчалась. В подвал... В первый раз увидала, как на дыбе пытают... Подружка моя закадычная по-глупости проболталась... И про встречи мои с Гришенькой, и про то, что буду в исподнем. У баб язык без костей -- мотают, что помелом метут! А дядька ее -- канцлер мой Воронцов деньги сыскал и нож в руку вложил..." Племянница глядит в рот своей тетке и с замиранием спрашивает: - "Но вы этого так не оставили?!" Царица пьяненько ухмыляется: - "Отнюдь. Канцлер-то не причем... Ему приказ такой был. От Петруши, Петеньки -- благоверного моего. А тут, - вроде как поединок. Он целится -- ПАХ! Кровь пустил, но... не дорезал. Стало быть -- моя очередь. Ну, прости, мил друг -- я-то уж промаху не дала... А потом Воронцова -- по-тихому. И милую дурочку -- за границу... Пусть там болтает, как я в исподнем хожу". Государыня на миг умолкает, задумывается, вроде бы как трезвеет, и, поднимаясь из кресла, безразличным голосом говорит: - "Ты на ус-то себе намотай -- первой в таких делах не стреляй. На грязь людей шлешь, - и если не будет в сердце у них Правоты, дрогнет рука. Пить дать дрогнет... Стало быть -- нужно дать пролить свою кровь. Это в сем деле самое страшное. Вроде все рассчитала, а все равно сердчишко стучит... Ведь не просто так -- убивать будут... Второе, - ответный выстрел никому не доверь. И мстить за себя не позволь. Все сделай сама -- полком, дивизией, или -- народом. А еще лучше судейскими, или анафемой. Никогда не забудь ни судейских, ни церковь -- вот вернейшие палачи. Подсылать же с кинжалом, иль ядом и думать не смей, - выйдет наружу -- всю жизнь будешь от грязи сей отмываться. Пока -- все. Запомнишь -- дальше скажу. А вообще - не слушай мой старческий бред. Это я порой - спьяну. Верю, что в десять дней -- язык изучила. Поздравляю... Ну, работай, не буду тебя больше задерживать", - с этими словами Государыня идет было к двери, но тут матушка все ж не выдерживает: - "Ваше Величество... раз я не прошла Вашу проверку на Преданность, не лучше ли мне вернуться домой?" Екатерина Великая поворачивается к племяннице и смеется: - "Не бойся, я уж давно не придаю никакого значения ни "Чести", ни "Верности". Это у нас в Германии они чего-то, да - стоят. Здесь в России меня предавали и продавали на каждом шагу, на каждом углу, - оптом и в розницу". Государыня возвращается в кресло, грузно опускается вглубь его и видно, что алкоголь, "выйдя из головы", ударил ей в ноги. В глазах ее больше соображения и здравого смысла, но они теперь закрываются под грузом выпитого. Она хрипло шепчет: - "Не верю я людям "преданным". "Преданность" -- одного корня с "предательством". Это же -- не случайно... Этакие на манер флюгера - дунуло и они опять по ветру. Я ненавижу людей лояльных и преданных. Что же до прочих, - пусть и дерзят, лишь бы писем моих не читали...". Девушка слушает Государыню, раскрыв рот, а потом спрашивает: - "Что же нужно мне для того, чтоб заслужить вашу дружбу?" - "А ничего мне не нужно. Ты не мужик, а - девица, так что плевать на твой вид. Весу никакого ты не имеешь и мне тебя не обхаживать, так что мне все равно - с кем ты. А во всем остальном... Дело простое. Нет меня и тебе в пять минут скрутят голову. За то, что я твоя тетка. За то, что не могут они на мне отыграться -- тебя вздернут на дыбу. А ты -- жилистая. Долго будешь висеть. Я знаю... А в этих подвалах болтаться не след. В конце -- все гадят, да писаются и говорят на себя. И еще... Баб в конце... Верней, в конце - они сами на все согласные. Ты не поверишь сколько лакеев хочет спробовать графиню, иль баронессу... Скоты -- они все такие. Если я сдохну, а ты не успеешь в силу войти -- держи яд при себе. Как родная тетка советую..." Государыня долго смотрит на матушку, с какой-то видимой грустью проводит рукой по голове фойермейстера, ласкает ей волосы и бормочет: - "Я уже довольно стара, чтобы разучиться верить в людей. И я не верю ни в идеалы, ни в общие ценности. Я верю лишь в Кровь. Мою с тобой Кровь. И еще -- Интерес. Личный, шкурный твой Интерес. Если я найду чем купить человека, я доверюсь ему больше и подпущу много ближе, чем преданного дурака. Ты меня понимаешь?" Матушка улыбается: - "Тогда нам не повезло. Деньги мне не нужны, Карьере в Науке цари не подмога, если что -- поеду в Европу, - с такой Кровью, как у меня, найду себе угол в любом нужном гетто. Выходит, - мне и кольцо негде продеть". - "Какое кольцо?" - "Ну, такое вот - в нос, - вроде бычьего". Тут уж Государыня изволит смеяться так долго и так заразительно, что и матушка невольно поддается этой странной веселости. А потом Ее Величество вдруг перестает смеяться, цепко хватает еще улыбающуюся племянницу за плечо и та в ужасе отшатывается, как будто видит перед собой - привидение. А тетка шипит прямо в ухо: - "Да нет же, дурочка. Запомни первое правило Софьи Фредерики Шарлотты фон Шеллинг, - даже и не думай встречаться с быком, не продев ему в нос кольца. Ты у меня вот где сидишь", - на миг Государыня стискивает матушке горло железной рукой, и сразу же отпускает, - "что захочу, то с тобой и сделаю. Знаешь, где у тебя кольцо?" - тетка внезапно хватает племянницу за другое место, опять на миг стискивает и сразу же отпускает, - "Тебе хочется замуж. Тебе нужен дом, семья, детишки, не век же тебе нюхать все эти мерзкие запахи?! Так вот, - заруби себе на носу - я дам тебе мужа. Богатого, родовитого, так что все твои подружки на тебя обзавидуются. Дам! Может быть... На колени, сука..." Девушка в офицерском мундире, которая в эти минуты уже вскочила со своего места и отчаянно отдирает от себя руки тетки своей, вдруг обмякает, обхватывает Государыню и медленно сползает бесформенным кулем по тетке на пол. Обнимает царице колени, и, закусив губы, смотрит на родственницу снизу вверх. А та из своего кресла чуть наклоняется и по-матерински целует девушку в лоб. Затем вдруг зевает, достает из складок платья тонкий стилет, и, подавая его племяннице, говорит сонным голосом: - "Постереги меня. До личной охраны мне не дойти, а тут... Я недолго..." Племянница растерянно теребит сонную тетку, с ужасом говоря: - "Здесь нельзя. Здесь же -- запахи! Пойдемте на воздух, ведь надышитесь здесь всякой гадости!" Тетка на миг приоткрывает глаза, строго грозит моей матушке и назидательно, с трудом ворочая неподатливым языком, выговаривает: - "Никогда не спи вне закрытого помещения. Уж лучше я у тебя тут надышусь, чем там -- проснусь с дырой в голове! Да, и напомни мне завтра -- снять с тебя мерку. Есть у меня портной -- чистый кудесник. От Бога кузнец -- даром, что крепостной". С этими словами венценосица засыпает. Матушка прислушивается с дыханию тетки, затем осторожно встает, запирает дверь палатки на ключ и задвигает тяжелый засов. Затем она подбирает с полу осколки колбы с лекарством и собирает тряпкою с пола мокрую кляксу. Когда племянница кончает работу, она замечает, что теткина рука соскользнула вниз с подлокотника и теперь нельзя подсесть к креслу с сухой стороны. Со стороны ж влажного пола... В палатке трудно дышать от окислов азота и серы. Но еще сильнее здесь пахнет соляною кислотой. Поэтому пол в лаборатории каменный - деревянный паркет после влажной уборки каждый раз покрывался б обугленной коркой и дырами. Матушка долго смотрит на пятно влаги, в коем потихоньку осаждается кислота, а потом снимает с полки свой лабораторный журнал. С видимым сожалением она перелистывает его, а затем решительно закрывает и кладет журнал на пол -- прямо на кислотное пятно на полу. У самой ноги венценосицы. Матушка садится на свой журнал, сжимает в ладони стилет и ждет, пока Государыня проспится и протрезвеет. Ее Величество тяжело дышит, чуть похрапывает и что-то бормочет, но девушка не обращает на это внимания. Государыне сие нравится -- многие из вроде пригодных в такие минуты подсаживались еще ближе, пытаясь в монаршем бреду услыхать что-то лишнее. Таких моя бабушка потихонечку отстраняла. Матушке же через год она даст совет. В стране, где пьянство -- есть образ жизни, все важные разговоры, или смотрины будущих протеже надобно проводить сполоснув горло водкой. И еще капнуть в глаз "берлинской росы". От сей гадости страшные рези и портится зрение, но глаза обр

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования