Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Наука. Техника. Медицина
   История
      Герман Юрий. Россия молодая -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  - 105  - 106  - 107  - 108  - 109  - 110  - 111  - 112  - 113  - 114  - 115  - 116  - 117  - 118  -
119  - 120  - 121  - 122  - 123  - 124  - 125  -
крякнул, стал смотреть в угол, на бабинькины лечебные травы... - Откуда ты такой человек? - спросила Таисья. - Почему ты такой, Афанасий Петрович? Крыков не ответил, прокашливался, будто поперхнулся сбитнем. Рябов вышел с ним на крыльцо, оба сели, стали чесать кривую собаку, что кормилась при бабке Евдохе. Собака клала морду то Рябову на колено, то, боясь обидеть Афанасия Петровича, совалась к нему. - Вот оно как, Иван Савватеич! - сказал в задумчивости Крыков. - Оно так... Помолчали. Собака ловко поймала муху, кляцнув зубами. За избою протяжно мычали коровы, чужая телка заглянула во двор, испугалась, отпрыгнула. Где-то в городе запела рейтарская труба. - Трудно человеку жить! - молвил Крыков. Рябов посмотрел на Афанасия Петровича, на его загорелое открытое лицо, заметил морщинки, которых раньше не было, печальную складку у рта и согласился: - Нелегко! 6. КРУТОЙ РАЗГОВОР Незадолго до отплытия на Москву, когда царский караван уже грузился на Двине, Патрик Гордон еще раз побывал у полковника Снивина. Весь день генералу недомогалось, но к вечеру он поднялся с лавки, на которой лежал, накинул плащ, взял палку и, насупившись, пошел к дому полковника. Внуки, дочь и сам полковник Снивин сидели вокруг стола, уставленного конфетами и печеньями. Потрескивали свечи, сервировку украшал большой букет скромного вереска, который должен был напоминать вересковые луга милой Шотландии. Завитые, в кудрях и буклях, внуки смотрели на дедушку ясными глазками, в два голоса пели ему умилительные шотландские песенки. В камине, ради сырого вечера, стреляя, горели смолистые сосновые пни. Кофишенк из рейтар подавал крепко заваренный душистый кофе с винными ягодами. Гордон сидел между внуками, против дочери. Анабелла вздыхала, утирая влажные глаза кружевным платочком. Лицо генерала было неприветливым, мохнатые брови низко нависли над суровыми глазами... Кофишенк рукою в перчатке еще налил кофе. Снивин услал его вон. Патрик Гордон велел детям поиграть в соседней комнате. Анабелла, прочитавшая от скуки много рыцарских романов, вложила руку отца в протянутую ладонь полковника. Но едва она вышла, Гордон выдернул свою руку и заговорил резко: - Полковник Снивин, я пришел к вам затем, чтобы предупредить вас именем государя! Снивин встал, лоснящиеся щеки его побелели. - Полковник Снивин, - продолжал Гордон, - царь Петр более не мальчик, которого вы все очаровывали враками и дешевыми фейерверками на Кукуе. Царь Петр - зрелый муж. Дважды здесь, в Архангельске, вы давали в его честь обеды, и теперь вы льстите себя надеждою, что ему неведомы мерзости, которые вы творите. Ему многое ведомо, полковник Снивин! Он имеет верных соратников, которые, даже рискуя навлечь на себя его гнев, говорят ему правду. Ваши подлые деяния... - Господин генерал! - воскликнул Снивин. - Вы оскорблены? - с ненавистью спросил Гордон. - Вы желаете сатисфакции? Вы намерены предложить мне поединок? Я буду счастлив заколоть вас, ибо покончить с вами - значит спасти доброе имя Патрика Гордона... Снивин шагнул вперед, уронил стул, прижимая руки к сердцу, заговорил: - О сэр! Ужели вы не знаете, что таможенный поручик, из-за которого вы приписываете мне столь много неблагородных поступков, изобличен в преступлениях несомненных? Сей негодяй и вор, мздоимец и грубиян... Генерал спросил с усмешкой: - Вы в этом совершенно уверены? - Я в этом уверен так же, как и в том, что он из поручика превратился в капрала. - Но ненадолго, полковник! - твердо сказал Гордон. - Я употреблю все мои силы к тому, чтобы несчастный вернулся к должности, занимаемой им доселе. У меня есть достаточно терпения, вы знаете эту черту моего характера. И царь, слава создателю, мне иногда еще верит... Он велел слуге подать плащ. Вошла Анабелла с внуками, внуки протянули к деду ручонки, как научила мальчиков их мать. Дед смотрел на детей сверху вниз - неприступный, чужой. - Отец! - воскликнула Анабелла. Полковник Снивин горько вздыхал: он не мог смотреть спокойно, как суров дед со своими внуками. Анабелла, ломая руки, рыдала навзрыд. У внуков съехали на сторону ротики, оба заплакали. Это было непритворное горе, внуки любили своего сурового деда. Сильными руками генерал взял старшего мальчика, поднял его высоко, сказал шепотом: - Прощай, дитя! Взял младшего, поцеловал в пухлую теплую щеку, прижал к своей широкой груди: - Прощай и ты, мое дитя, прощай навеки! Ни дочери, ни полковнику он не поклонился. Шагая по кривой улочке, Патрик Гордон опять почувствовал себя совсем плохо: стеснило сердце, нечем стало дышать. Уронив палку, генерал схватился руками за колья забора и тотчас же понял, что сползает на землю. "Теперь я здесь немного передохну!" - подумал Гордон, но земля куда-то стала проваливаться, и он перестал и видеть, и слышать, и думать. Очнулся генерал в доме полковника Снивина. Лекарь во всем черном, с темным лицом и узкими губами, размешивал в стакане золотистое питье. Анабелла неподалеку шепотом разговаривала с мужем. Лицо у Снивина было самодовольное и спокойное. "Он меня похоронил! - подумал Гордон. - Но, черт возьми, я еще не умер. Разумеется, я побывал там, но я вернулся оттуда обратно. Я даже пробыл там порядочное время, но теперь я здесь. Какое горе для вас, сэр, не правда ли?" Сердце билось ровно, спокойно. Лучик солнца - маленький и веселый - светился на одеяле, видимо, было утро. Лекарь с питьем в стакане подошел близко. Взор его встретился с взглядом Гордона. - О, вам лучше? - спросил лекарь настороженно. - Да, мне лучше! - ответил Патрик Гордон и сам подивился силе и звучности своего голоса. - Пожалуй, мне совсем хорошо. Я просто устал, мало спал, много ел и пил. В моем возрасте лучшее лечение - это воздержание. Благодарю вас, господин доктор, я не употребляю лекарств... Спокойным движением он отодвинул от себя руку лекаря, сел в постели, сказал со вздохом: - Очень сожалею, что огорчил мою дочь и ее супруга - господина полковника. Чрезвычайно сожалею. Но теперь мне совсем хорошо... Я здоров! Оставшись наедине с лекарем, генерал спросил: - Как вас зовут, сэр? - Меня зовут Дес-Фонтейнес. Гордон кивнул и заговорил задумчиво: - Все довольно просто, господин доктор, довольно просто, если подумать как следует. Когда мы служим русским честно, то нас ненавидят наши соотечественники, не правда ли? И нашептывают русским про нас всякие мерзости. И русские, вероятно, правы, когда не совсем доверяют нам. С какой стати они должны нам доверять? Дес-Фонтейнес холодно улыбнулся. - Генерал увлечен этим народом! - сказал он. - Иногда так случается... - Это случается со всеми, кто живет тут долго, - ответил Гордон. - У кого есть уши, чтобы слышать, и глаза, чтобы видеть, и кто, разумеется, не совсем глуп... - Вот как? - Смею вас уверить, сэр, что именно так. - А я думаю иначе, генерал. Правда, я тут провел не много времени, но предполагаю, что московиты недостойны уважения... - Почему же? - Потому, что здесь происходят неслыханные жестокости... - Неслыханные в цивилизованном мире? - Хотя бы в цивилизованном мире. Гордон поудобнее вытянул длинные ноги, поправил подушку под спиною, заговорил глухо, горько: - Будь трижды проклят мир и дураки, его населяющие. Коперник тридцать пять лет откладывал печатание своей книги, боясь этого вашего цивилизованного мира, и увидел труд свой, выданный типографщиком, только на смертном одре. И он был прав в своей боязни, Коперник. Инквизиция осудила его труд, как еретический. Я сам читал в "Конгрегации Индекса", что книга Коперника запрещена, потому что противоречит священному писанию. А Галилей? Вы лекарь, сэр, и должны знать эти славные имена! Черт возьми, в вашей Европе Галилея заставили отказаться от самого себя... Дес-Фонтейнес смотрел на Гордона не отрываясь; было видно, что слушает он с интересом. - А когда Галилей умер, то ему отказали в погребении на кладбище. Вы осведомлены об этом? И о Джордано Бруно вы тоже осведомлены? Кстати, сэр, вы никогда не видели свинцовую тюрьму Пьемби в Венеции? Нет? А я имел честь ее видеть! Шесть лет Бруно продержали в этой тюрьме, а несколько позже живым сожгли в Риме... На щеках Гордона проступили пятна, глаза сурово блестели из-под нависших бровей, голос звучал мощно. - Он был наказан столь милосердно, сколько возможно, и без пролития крови, - с гневной насмешкой повторил Гордон формулу смертного приговора святой инквизиции: "Без пролития крови..." - Это было почти сто лет тому назад, - прервал Дес-Фонтейнес. - Нравы с тех пор изменились... - Нравы нисколько не изменились! Разве статуя Бруно - этого великого из великих - поставлена под куполом собора святого Петра в Риме? Что же вы молчите? Разве инквизиция осудила сама себя? Нет, сэр, никогда - слышите вы? - никогда не поставят Джордано в соборе! И эти проклятые варвары еще смеют осуждать московитов, смеяться над ними и хулить то дурное, что видят здесь, так, как будто они сами ангелы, слетевшие с небес. Слушайте меня внимательно, сэр: когда я в молодые годы бывал в епископстве Вампергском, там за пять лет сожгли шестьсот ведьм, и среди них было сожжено двадцать три девочки, самой старшей из которых еще не исполнилось десяти лет. В княжестве Рейс за два года сожгли более тысячи волшебниц. По всему вашему цивилизованному миру каждый день пылают костры инквизиции... - Я лютеранин! - негромко произнес Дес-Фонтейнес. - Поверьте, генерал, что деяния инквизиции мне не менее отвратительны, нежели вам... - Про лютеран и кальвинистов мне тоже кое-что известно, - со злою усмешкою ответил Гордон. - Запоминать образцы человеческой жестокости, глупости и тупоумия - достойное занятие. Так вот ваш Лютер изволил назвать Аристотеля князем тьмы, злым сикофантом, козлом и дьяволом. А ваш Кальвин в Женеве сжег живым Сервета, который кое в чем, только кое в чем с ним не согласился. И, дьявол вас возьми, речь идет не о религиозных толках, а о вашей Европе. Так вот в этой Европе у меня есть знакомый, который отговаривал меня ехать в Московию, он и поныне судья ведьм в Фульде, его зовут Балтазар Фосс, он хвалился перед своими гостями, что за семнадцать лет сжег девятьсот ведьм. Девятьсот, сэр. А всего в вашем прекрасном цивилизованном мире - этим хвастаются сами инквизиторы - сожжено сто тысяч ведьм. Сто тысяч ни в чем не повинных жизней, среди которых девочки, старухи или красавицы. За что их сожгли? - Заблуждения народов... - А, заблуждения? - крикнул Гордон, спуская с постели ноги. - Девочке дают в руки кусок раскаленного железа, и если она его не может удержать, значит она ведьма? А если может - ведьма вдвойне. Красавицу бросают в реку, если она тонет - она ведьма, если не тонет - непременно ведьма! Заблуждение народов? Проклятый сумасшедший, отвратительный мир, преступники, непроглядная тьма... - Вы в крайности, генерал! - решительно сказал Дес-Фонтейнес. - У вас, несомненно, разовьется воспаление во всех жилах и осядут соли, если вы не будете следить за своим здоровьем... Гордон усмехнулся одним ртом. - Соли, жилы, воспаление, - сказал он. - Неужели вы думаете, что я так глуп? Убирайтесь и велите подать мне чашку крепкого кофе! Лекарь поклонился и вышел. Гордон стал одеваться, но вдруг задумался и, отыскав взором распятие, опустился на колени. Он молился о ниспослании спокойствия тяжко живущим людям, о ниспослании мира на свою грешную душу, о ниспослании разума тем, кто теряет его в суете сует. Его изрытое глубокими морщинами лицо старого солдата было сурово и строго, но в выцветших глазах дрожали слезы. - Господи сладчайший, - шептал он, требовательно глядя на маленькое распятие, - господи всеблагий! Ужели не услышишь ты меня? Услышь, господи! Помоги и посоветуй, внуши и научи, ибо не знаю я, как дожить остатние мои дни... Когда Анабелла принесла ему чашку дымящегося кофе, он застегивал пряжки на своих башмаках. - Тебе бы стоило еще полежать, отец! - сказала Анабелла. - Для чего? - спросил Гордон отрывисто. - Для того, чтобы дольше прожить? А для чего жить? Молча он выпил кофе, набил душистым табаком свою трубку и вышел из дома полковника Снивина. В этот же вечер Дес-Фонтейнес с невеселой усмешкой сказал полковнику, что если жизнь генерала продлится, о чем, разумеется, следует просить господа бога, то Россия будет иметь верного человека во всех ее грядущих испытаниях. - А вы предполагаете, что здоровье генерала в опасности? - Года... много пережито... горячность нрава... - Да, он крайне горяч! - задумчиво произнес Снивин. - Крайне. С ним нелегко. - Вам с ним особенно трудно. - Что вы этим хотите сказать? - Ничего, полковник, решительно ничего, кроме того, что вряд ли генерал слишком доволен вашей деятельностью здесь... Снивин сурово промолчал. 7. ПЕРЕД ДАЛЬНЕЙ ДОРОГОЙ В ночь на 26 августа Петр Алексеевич отдавал последние распоряжения Иевлеву и Апраксину, остающимся в Архангельске. Во дворце на Мосеевом острове набралось немного народу, все молодые; свитские постарше расположились на стругах и дощаниках, там было не так тесно и куда удобнее, чем во дворце. Под ровный дождик хорошо спалось на мягких перинах, под теплыми меховыми одеялами, да и пора была отоспаться за все миновавшие трудные дни. В столовой палате дворца пахло сыростью, от долгих дождей протекала крыша, вода мерно капала на угол стола, мочила корабельные чертежи. Петр долго не замечал, потом рассердился. Погодя по крыше застучали сапоги, сиплый голос прокричал: - Авдейко, топора подай, царь ругается... Петр Алексеевич, рассматривая чертежи кораблей, которые должны были строиться в Соломбале и на Вавчухе, в баженинской верфи, говорил капитану Фламу: - Погрузишь корабль свой поташом добрым, смолою, хлебом отборным, льна возьмешь, пеньки, досок самых наилучших. Пусть видят - идет корабль русский, имеет товар на борту отменнейшего качества. Торгуй честно, как бы дешево для начала ни продал - все ладно. Что там дешево, то здесь куда как дорого. Начав сами торговать, побудим и купечество наше к сему зело полезному занятию. Капитан Флам вынул чубук изо рта, кивнул: - Так, государь! И тотчас же опять засопел чубуком. На крыше вновь послышался сиплый голос: - Авдейко, я топора дождусь, али околевать мне тут? Другой голос снизу ответил: - На перевозе Авдей, уключину чинит... Царь вынул из кармана сложенный листок бумаги, разгладил его, почиркал пером, заговорил веселым голосом: - На вырученные деньги привезешь что написано в сей бумаге. Мы тут давеча с Иевлевым да с Апраксиным писали, может дорого будет, так для всякого опасения дадим тебе казны. Ефимками, капитан, не швыряйся, побереги деньгу-то. Шпыни тамошние, небось, втридорога драть будут, так ты и поторгуйся - не зазорно! Сядь сюда, пиши... Капитан Флам сел, Петр отодрал ему лоскуток от листа, стал диктовать: - Пиши: гарус на флаги корабельные. - Сколько? - По деньгам, брат, по деньгам. Дешев будет - поболее, дорог - поменее. Далее... фонарь купишь к пороховому погребу. - Сколько? - А один, капитан, покуда. Может, он никуда и не годится, фонарь заморский. Посмотрим, в другой раз за море побежишь, коли вещь добрая, еще купишь. Далее пиши, капитан: часы песочные, корабельные. Штурманский сундук купи, самый наилучший, со всем инструментом навигаторским... - Очень дорого! - предупредил капитан Флам. - Один и купишь, коли дорог! - велел Петр. - Да и поторгуйся, сразу не бери. Капитан Флам отрицательно покачал головой. - Ты что? - спросил царь. Флам вынул изо рта чубук, положил перо, отодвинул от себя клочок бумаги, на котором писал. Петр смотрел на него молча, ждал, что скажет. - Государь, - негромко заговорил Флам, - государь, очень трудно делать, как ты приказываешь. Невозможно, государь. Нельзя покупать для тебя дешево. Они будут смеяться. Они смеялись, когда мы строили для тебя корабль в Голландии, они говорили: русский царь не заплатит, он царь бедный, подати задолжал татарскому хану... У Петра дернуло щеку, он схватил медный шандал, поднялся во весь рост. Александр Данилович повис на его плече, Апраксин отобрал шандал, поставил на стол. Петр сел, обильный пот выступил на его лице. У Апраксина дрожали губы, Меншиков все гладил Петра по плечу, шептал: - Ничего, Петр Алексеевич, погоди, Петр Алексеевич, вот водицы студеной испей... Было очень тихо, только вода все капала да капала с потолка на стол. Капитан Флам сидел спокойно, точно ничего и не случилось. - Вишь, Федор, как говорят! - сказал Петр тихим голосом Апраксину. - Флам не врет, Флам мужик верный... Крепко потер лицо обеими ладонями, кивнул капитану, чтобы тот писал дальше: - Штурманский сундук самый добрый... Флам снова взял перо, Петр приказал твердым голосом: - Три сундука. Денег не жалей. Говори - покупаешь для русских кораблей. Спросят, где те корабли, отвечай с усмешкой: увидите! Александр Данилыч, взбуди Виниуса, вели писать указ моим именем, пусть мешок ефимков везет капитан Флам. Еще пиши, капитан: меди в листах купишь, бакаут, серу горючую... Пришел заспанный Виниус, Петр приказал Апраксину диктовать указ о деньгах. На крыше затюкал топор, - наконец принялись чинить. Петр Алексеевич подвинул к себе корабельные чертежи, вновь стал разбираться с Иевлевым, каковы будут корабли. Меншиков с кружкой сбитня притулился рядом, советовал, спорил, Сильвестр Петрович тоже вдруг разгорячился. Петр обнял их обоих за плечи, сказал шепотом: - Не быть нам без моря, нет, не быть, братцы... Иевлев и Меншиков смолкли, повернулись к царю. Он все говорил ровным шепотом, горячо, убежденно, страстно: - Не быть нам без Черного, без Азовского. Не быть, не дышать, нет. То верно. Голландцы, купечество ихнее, говорят - давеча Флам поведал, - без Балтики-де вдесятеро хуже московитам, нежели бы с гаванями там. Наше, все наше, - Орешек, Иван-город, Копорье... Царь Иоанн, Иван Васильевич Грозный об том... - Шведа воевать? - нагнувшись к царю, схватив его за руку, спросил Меншиков. - Петр Алексеевич, государь, помилуй, под шведом ныне сколь народищу, где нам с сиротством с нашим... Петр хлопнул ладонью по столу, спросил: - Ополоумел? Кто об войне и говорит? С горечью усмехнулся, твердым ногтем провел по чертежу корабля, приказал Иевлеву строго: - Сии роскошества, Сильвестр, гирлянды да цветы цветущие, убери для бога! Богаты больно, думаешь? А нынче слышал, как мужик почитай весь вечер топора искал - царю крышу на дворце починить. Царю-ю, не кому-либо! Не дам черного дерева на отделку, его из-за моря везти, а почем негоцианты сдерут, ведаешь ли? - Ведаю, государь! - То-то! Попозже со струга во дворец пришли желтый от

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  - 74  - 75  - 76  - 77  - 78  - 79  - 80  - 81  - 82  - 83  - 84  -
85  - 86  - 87  - 88  - 89  - 90  - 91  - 92  - 93  - 94  - 95  - 96  - 97  - 98  - 99  - 100  - 101  -
102  - 103  - 104  - 105  - 106  - 107  - 108  - 109  - 110  - 111  - 112  - 113  - 114  - 115  - 116  - 117  - 118  -
119  - 120  - 121  - 122  - 123  - 124  - 125  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования