Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детская литература
   Обучающая, развивающая литература, стихи, сказки
      Абрамов А и С.. Хождение за три мира -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -
даже секунд, не помню. Кресло, шлем, датчики, затемнение, обрывки затухающего разговора о шкалах, видимости, о каких-то цифрах в сопровождении знакомых греческих букв - не то пи, не то пси - и, наконец, беззвучность, тьма и цветной туман, крутящийся вихрем. ДЕНЬ В ПРОШЛОМ Вихрь остановился, туман приобрел прозрачность и тускло-серый оттенок скорее весеннего, чем зимнего, утра. Я увидел захламленный двор в лужах, затянутых синеватым ледком, грязно-рыжую корочку уже подтаявшего снега у забора и совсем близко от меня темно-зеленый автофургон. Задние двери его были открыты настежь. Сильный удар в спину бросил меня на землю. Я упал в лужу, ледок хрустнул, и левый рукав ватника сразу намок. - Ауфштеен! - крикнули сзади. Я с трудом поднялся, еле держась на ногах, и не успел даже оглянуться, как новый удар в спину швырнул меня к фургону. Из темной его пасти протянулись чьи-то руки и, подхватив меня, втянули в кузов. Двери позади меня тотчас же захлопнулись, громыхнув тяжелой щеколдой. Потом я услышал урчание мотора, металлический скрип кузова, хруст льда под колесами автофургона. На повороте меня тряхнуло, ударив головой о скамейку. Я застонал. И опять знакомые руки протянулись ко мне, подняли и посадили на скамейку. В окружавшей нас полутьме я не мог разглядеть лица человека, сидевшего напротив. - Держись за доску, - предупредил он. - Дороги у нас дай бог. - Где мы? - спросил я, как показалось мне, каким-то чужим голосом, глухим и хриплым. - Известно где. В душегубке. - Сосед потянул носом воздух. - Да нет... Кажись, не пахнет. Значит, на исповедь везут. - Где мы? - снова спросил я. - Город какой? - Колпинск город. Райцентр бывший. Глянь в окошко - увидишь. Я подтянулся к маленькому квадратному окошку без стекол, затянутому тремя железными прутьями. В крохотном проеме мелькнули водокачка, подъездные пути в проломе забора, одноэтажные приземистые домишки, вывеска комиссионного магазина, написанная черной краской по желтой рогожке, голые тополя у обочины замызганного тротуара. Пустынная уличка тянулась долго и неприглядно. Редкие прохожие, казалось, никуда не спешили. - Вы меня извините, - сказал я своему спутнику, - у меня что-то с памятью. - Тут не только память - душу выбьют, - живо откликнулся он. - Ничего не помню. Какой сейчас год, месяц, день... Вы не бойтесь, я не сумасшедший. - Я уж теперь ничего не боюсь. Да и с психом дело иметь сподручнее, чем с иудой. А год сейчас трудный, сорок третий год. Либо январь в самом конце, либо февраль в самом начале. Ну, а день помнить незачем: все одно до утра не доживем. Вы в какой камере? - Не знаю, - сказал я. - В шестой, должно, быть. Туда вчера сбитого летчика привезли. Прямо из городской больницы. Подлечили и привезли. Не вас ли? Я промолчал. Теперь вспомнилось, как это было, вернее, как могло быть. В январе сорок третьего года я летел на Большую землю из урочища Скрипкин бор в партизанском краю, в северо-западном Приднепровье. В районе Колпинска нас накрыли немецкие, зенитные батареи. Самолет почти чудом прорвался, долетели благополучно. Но в этой фазе пространства - времени, должно быть, не прорвались. А в городскую больницу, вероятно, привезли не сбитого летчика, а раненого пассажира. А из больницы - в шестую камеру, и оттуда - на "исповедь", как сказал мой спутник. Что он подразумевал под этим, было ясно без уточнения. Больше мы не разговаривали, и только когда машина остановилась и заскрежетала щеколда на двери, он что-то шепнул мне на ухо, но что, я так и не расслышал, а спросить не успел: он уже спрыгнул на мостовую и, отстранив конвоира, помог мне спуститься. Удар приклада в спину тотчас же отшвырнул его к подъезду. За ним последовал и я. Немецкие солдаты спешили по бокам, визгливо покрикивая: - Шнель! Шнель! Нас разделили уже на первом этаже, где моего спутника - лица его я так и не рассмотрел - увели куда-то по коридору, а меня поволокли по лестнице в бельэтаж, именно поволокли, потому что каждый пинок посылал меня в нокдаун. Так продолжалось до комнаты с голубыми обоями, где под стать им восседал за письменным столом тучный блондин с такими же голубыми мальчишескими глазами. Его черный эсэсовский мундир сидел на нем, как школьная курточка, да и сам он походил на растолстевшего школьника с рекламы немецких кондитерских изделий. - Ви имеет право сесть. Вот здесь. Хир. - И он указал на плюшевое кресло у стола, должно быть заимствованное из реквизита местного городского театра. Ноги у меня подкашивались, голова кружилась, и я сел, не скрывая удовольствия, что и было тут же замечено. - Ви совсем выздоравливать. Очень хорошо. А теперь говорить правду. Вархейт! - сказал мальчикоподобный эсэсовец и выжидательно замолчал. Молчал и я. Страха не было. От страха спасало ощущение иллюзорности, отстраненности всего происходящего. Ведь это случилось не в моей жизни и не со мной, и это хилое, изможденное тело в грязном ватнике и разбитых солдатских ботинках принадлежало не мне, а другому Сергею Громову, живущему в другом времени и пространстве. Так утешали меня физика и логика, а физиология болезненно опровергала их при каждом моем вздохе, при каждом движении. Сейчас это тело было моим и должно было получить все то, что ему предназначалось. Я тревожно спрашивал себя, хватит ли у меня сил, хватит ли воли, выдержки, мужества, внутреннего достоинства, наконец? В дни войны было легче. Мы все были подготовлены к таким случайностям всей обстановкой военных лет, всем строем тогдашней жизни и быта, всем духом суровой и очень строгой к человеку эпохи. Был готов, вероятно, и Сергей Громов, которого я сменил сейчас в этой комнате. Но готов ли я? На какое-то мгновение мне стало холодно и - боюсь признаться - страшно. - Ви меня понимать? - спросил эсэсовец. Я кивнул. - Вполне. - Тогда говорить. Вифиль зольдатен эр хат? Столбиков. Иметь в отряде? Зольдатен, партизанен. Сколько? - Не знаю, - сказал я. Я не солгал. Я действительно не знал численности всех партизанских соединений, находившихся под командованием Столбикова. Она все время менялась. То какие-то группы уходили в глубокую разведку и по неделям не возвращались, то отряд пополнялся за счет соединений, оперировавших на соседних участках. Кроме того, у моего Столбикова был один состав, а у Столбикова, живущего в этом пространстве - времени, мог быть другой - больше или меньше. Любопытно, если бы я рассказал обо всем, что знал, совпало ли бы это с действительностью, интересовавшей эсэсовца? Судя по знакам отличия, это был оберштурмфюрер. - Говорить правду, - повторил он строже. - Так есть лучше. Вархейт ист бессер. - А я и вправду не знаю. Голубые глаза его заметно побагровели. - Где ваш документ? Хир! - закричал он и швырнул на стол мой бумажник; я не убежден был, что это мой, но догадывался. - Мы все знать. Аллее. - Если знаете, зачем спрашиваете? - сказал я спокойно. Он не успел ответить - зажужжал зуммер полевого телефона у него на столе. С неожиданным для него проворством толстун схватил трубку и вытянулся. Лицо его преобразилось, запечатлев послушание и восторг. Он только поддакивал по-немецки и щелкал каблуками. Потом убрал "мой" бумажник в стол и позвонил. - Вас уводить сейчас, - сказал он мне. - Кейне цейт. Три часа в камера. - Он ткнул большим пальцем вниз. - Подумать, вспомнить и опять говорить. Иначе - плохо. Зер шлехт. Меня отвели в подвал и втолкнули в сарай без окон. Я потрогал стены и пол. Сырой, липкий от плесени камень, на земляном полу жидкая грязь. Ноги меня не держали, но лечь я не рискнул, а сел к стенке на растопыренные пальцы - все-таки суше. Предоставленная мне отсрочка позволяла надеяться на благополучный исход. Опыт может закончиться, и удачливый Гайд покинет поверженного в грязи Джекиля. Но я тут же устыдился этой мыслишки. И Галя и Кленов, не моргнув, назвали бы меня трусом. Никодимов и Заргарьян не назвали бы, но подумали. Может быть, где-то в глубине души подумала бы об этом и Ольга. Но я, к счастью, подумал раньше. О многом подумал. О том, что я отвечаю уже за двоих - за него и за себя. Как бы он поступил, я догадывался; могу даже сказать - знал. Ведь он - это я, та же частица материи в одной из форм своего существования за гранью наших трех измерений. Случай мог изменить его судьбу, но не характер, не линию поведения. Значит, все ясно: у меня не было выбора, даже права на дезертирство с помощью никодимовского волшебства. Если бы это случилось сейчас, я попросил бы Никодимова вернуть меня обратно в этот сарай. Должно быть, я заснул здесь, несмотря на сырость и холод, потому что мной овладели сны. Его сны. Усатый Столбиков в папахе, немолодая женщина в ватнике с автоматом через плечо, кромсающая ножом рыжий каравай хлеба, голые ребятишки на берегу пруда в зеленой ряске. Я сразу узнал этот пруд и кривые сосны на берегу и тут же увидел ведущую к этому пруду дорогу меж высоких глинистых откосов. То был мой сон, издавна запомнившийся и всегда непонятный. Теперь я точно знал его происхождение. Сны сократили мою отсрочку. Мальчишкообразный щекастый эсэсовец вновь затребовал меня к себе. На сей раз он не улыбался. - Ну? - спросил он, как выстрелил. - Будем говорить? - Нет, - сказал я. - Шаде, - протянул он. - Жаль. Положить руку на стол. Пальцы так. - Он показал мне пухлую свою ладонь с растопыренными сардельками-пальцами. Я повиновался. Не скажу, что без страха, но ведь и к зубному врачу войти порой страшно. Толстяк вынул из-под стола деревяшку с ручкой, похожую на обыкновенную столярную киянку, и крикнул: - Руиг! Деревянный молоток рассчитанно саданул меня по мизинцу. Хрустнула кость, зверская боль пронизала руку до плеча. Я еле удержался, чтобы не вскрикнуть. - Хо-ро-шо? - спросил он, с удовольствием отчеканивая слоги. - Говорить или нет? - Нет, - повторил я. Киянка опять взвилась, но я невольно отдернул руку. Толстяк засмеялся. - Рука беречь, лицо не беречь, - сказал он и тем же молотком ударил меня по лицу. Я потерял сознание и тут же очнулся. Где-то совсем близко разговаривали Никодимов и Заргарьян. - Нет поля. - Совсем? - Да. - Попробуй другой экран. - Тоже. - А если я усилю? Молчание, потом ответ Заргарьяна: - Есть. Но очень слабая видимость. Может, он спит? - Нет. Активизацию гипногенных систем мы зарегистрировали полчаса назад. Потом он проснулся. - А сейчас? - Не вижу. - Усиливаю. Я не мог вмешаться. Я не чувствовал своего тела. Где оно было? В лабораторном кресле или в камере пыток? - Есть поле, - сказал Заргарьян. Я открыл глаза, вернее, приоткрыл их, - даже слабое движение век вызывало острую, пронизывающую боль. Что-то теплое и соленое текло по губам. Руку как будто жгли на костре. Вся комната от пола до потолка, казалось, была наполнена мутной, дрожащей водой, сквозь которую тускло просматривались две фигуры в черных мундирах. Один был мой толстяк, другой выглядел складнее и тоньше. Они разговаривали по-немецки, отрывисто и быстро. Немецкий я знаю плохо и потому не вслушивался. Но как мне показалось, разговор шел обо мне. Сначала я услышал фамилию Столбикова, потом свою. - Сергей Громов? - удивленно переспросил тонкий и что-то сказал толстяку. Тот забежал ко мне сзади и очень осторожно протер мне лицо носовым платком, пахнувшим духами и потом. Я даже не двинулся. - Громов... Сережа, - повторил по-русски и совсем без акцента второй эсэсовец и нагнулся ко мне. - Не узнаешь? Я всмотрелся и узнал постаревшее, но все еще сохранившее давно памятные черты лицо моего одноклассника Генки Мюллера. - Мюллер, - прошептал я и опять потерял сознание. ГРАФ СЕН-ЖЕРМЕН Очнулся я уже в другой комнате, жилой, но неуютной, меблированной с претензией на мещанский шик. Пузатая горка с хрусталем, буфет красного дерева, плюшевый диван с круглыми валиками, ветвистые оленьи рога над дверью и копия с "Мадонны" Мурильо в широкой позолоченной раме - все это либо накапливалось здесь каким-то деятелем районного масштаба, либо свезено было сюда из разных квартир порученцами гауптштурмфюрера, оформлявшими гнездышко для начальственного отдохновения. Сам гауптштурмфюрер, расстегнув мундир, лениво потягивался на диване с иллюстрированным журналом в руках, а я украдкой наблюдал за ним из сафьянового кресла у стола, накрытого к ужину. Забинтованная моя рука уже почти не болела, и есть хотелось адски, но я молчал и не двигался, ничем не выдавая себя в присутствии своего бывшего одноклассника. Я знал Генку Мюллера с семи лет. Мы вместе пришли в первый класс школы в тихом арбатском переулке и до девятого класса делили все школьные невзгоды и радости. Старший Мюллер, специалист по трикотажным машинам, приехал в Москву из Германии вскоре после Рапалльского договора, работал сначала в альтмановской концессии, а потом где-то в Мострикотаже. Генка родился уже в Москве и в школе никем не почитался за иностранца. Он говорил так же, как и мы все, тому же учился, читал те же книги и пел те же песни. В классе его не любили, да и мне не нравились его заносчивость и бахвальство, но жили мы в одном доме, сидели на одной парте и считались приятелями. С годами же это приятельство увядало: сказывалась возраставшая разница во взглядах и интересах. А когда после гитлеровской оккупации Польши Мюллеры всей семьей переселились в Германию, Генка, уезжая, позабыл со мной даже проститься. Правда, мой Генка Мюллер был совсем не тот Мюллер, который лежал сейчас на диване в носках без сапог, да и я сам был совсем не тот Громов, который, весь забинтованный, сидел напротив в красном сафьяновом кресле. Но как показал опыт, фазы смежных существовании не меняли в человеке ни темперамента, ни характера. Значит, и мой Генка Мюллер имел все основания вырасти в Гейнца Мюллера, гауптштурмфюрера войск СС и начальника колпинского гестапо. А следовательно, и я мог вести себя с ним соответственно. Он опустил журнал, и взгляды наши встретились. - Проснулся наконец, - сказал он. - Скорее, очнулся. - Не симулируй. После того как наш маг и волшебник доктор Гетцке ампутировал тебе палец и сделал кое-какие косметические штрихи, ты спишь уже второй час. Как сурок. - А зачем? - спросил я. - Что - зачем? - Косметические штрихи зачем? - Личико поправили. Крейман с молотком перестарался. Ну, а теперь опять красавчиком станешь. - Наверно, у господина Мюллера есть невеста на выданье, - засмеялся я. - Так он опоздал. - Господина Мюллера ты брось! Есть Генка Мюллер и Сережка Громов. Уж как-нибудь они сговорятся. - Интересно, о чем? - спросил я. Мюллер встал, потянулся и сказал, зевая: - Что ты все "о чем" да "зачем"? Я тебя сегодня из могилы вытащил. Тоже спросишь: зачем? - Не спрошу. Осведомителя из меня хочешь сделать или еще какую-нибудь сволочь. Не гожусь. - Для могилы годишься. - Ты тоже, - отпарировал я. - В могилу еще успеется, а сейчас жрать охота. Он захохотал. - Это ты верно сказал, что в могилу еще успеется. - Он подсел к столу и налил коньяку себе и мне. - Водка у нас дрянная, а коньяк отличный. Привозят из Парижа. Мартель. За что пьем? - За победу, - сказал я. Он захохотал еще громче. - Смешишь ты меня, Сережка. Мудрый тост. Пью. Он выпил и прибавил с кривой усмешкой: - А второй выпью за то, чтобы из этой дыры скорее выбраться. У меня в Берлине дядька со связями. Обещает перевод этим летом. В Париж или в Афины. Подальше от выстрелов. - А что, досаждают? - усмехнулся я. - А то нет? Так и ждешь, что какой-нибудь гад шарахнет из-за угла гранатой. Моего предшественника уже кокнули. А теперь меня приговорили. - Значит, не заживешься, - равнодушно заметил я. Не закусывая, он снова наполнил бокал. Руки его дрожали. - Я и так уж тороплю с переводом. Только бы не тянули. А там отсижусь в Париже, и война, гляди, кончится. - Еще повоюем, - сказал я. - Два с половиной года ждать. Рука его с полным бокалом замерла над столом. - Ровно через два с половиной года, - пояснил я, - а именно восьмого мая сорок пятого года, будет подписано соглашение о безоговорочной капитуляции. Интересуешься кем? Немцами, дружок, немцами. И где, ты думаешь? В Берлине. Почти на развалинах вашей имперской канцелярии. Он так и не выпил свой коньяк, медленно опустив бокал на стол. Сначала он удивился, потом испугался. Я перехватил его взгляд, брошенный на тумбочку у дивана, где лежал его "вальтер". Наверно, подумал, что я сошел с ума, и тут же вспомнил об оружии. Но ответить он не успел. Зажужжал зуммер его внутреннего телефона. Он схватил трубку, назвал себя, послушал и о чем-то быстро заговорил по-немецки. Я уловил только одно слово: Сталинград. Вспомнились слова моего спутника по темно-зеленому гестаповскому "ворону": "...сейчас либо январь в самом конце, либо февраль в самом начале". Так и есть: он вернулся к столу с внезапно помрачневшим лицом. - Сталинград? - спросил я. - Ты понимаешь по-немецки? - Нет, просто догадался. Скис ваш Паулюс. Капут. Он предостерегающе постучал ножом о тарелку. - Не говори глупостей. Паулюс только что получил генерал-фельдмаршала. А Манштейн уже подходит к Котельникову. - Разбит ваш Манштейн. Разбит и отброшен. И Паулюсу - конец. Какое сегодня число? - Второе февраля. Я засмеялся: как приятно знать будущее! - Так вот, именно сегодня капитулировал в Сталинграде Паулюс, а ваша Шестая армия или, вернее, то, что от нее осталось, воздавая хвалу фюреру, шагает в плен. - Замолчи! - крикнул он и взял свой пистолет с тумбочки. - Я таких шуток никому не прощаю. - А я и не шучу, - сказал я, отправляя в рот ломоть консервированной ветчины. - У тебя есть где проверить? Позвони. Мюллер задумчиво поиграл своим "вальтером". - Хорошо. Я проверю. Позвоню фон Геннерту: он должен знать. Только учти: если это розыгрыш, я расстреляю тебя самолично. И сейчас. Он подошел к телефону, долго с кем-то соединялся, что-то спрашивал, слушая и вытягиваясь, как на смотре, потом положил трубку и, не глядя на меня, швырнул пистолет на диван. - Ну как, точно? - усмехнулся я. - Откуда ты знаешь? - спросил он, подходя. Лицо его выражало безграничное удивление и растерянность. Он смотрел на меня, словно спрашивая: я ли это или представитель верховного командования в моем обличье? - Фон Геннерт даже удивился, что я знаю. Пришлось выкручиваться. Официально об этом еще не объявлено, но Геннерт знает. - А он тебе сказал, что Гитлер уже объявил траур по Шестой армии? - Ты и это знаешь? Он продолжал стоять, не сводя с меня глаз, растерянный и непонимающий. - И все-таки откуда? Ты не мог знать об этом вчера, это понятно. А сегодня... Кто мог сказать тебе? Тебя, кажется, с кем-то привезли сюда? - Утром... - сказал я, - утром твой Паулюс еще брыкался. Он поморгал глазами. - Кто-нибудь мог поймать московскую передачу? - Где? - засмеялся я. - В гестапо? - Не понимаю. - Он развел руками. - В городе об этом еще никто не знает. Убежден. У меня вдруг мелькнула мысль, что еще можно спасти моего незадачлив

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования