Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детская литература
   Обучающая, развивающая литература, стихи, сказки
      Алексин Анатолий. Саша и Шура -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -
Анатолий Алексин. Саша и Шура. ДНЕ ЗАБУДЬ ПРО САМОЕ ГЛАВНОЕ!" Всю свою сознательную жизнь я мечтал ездить и путешествовать. Помню, например, когда я был еще совсем маленьким, я каждый день ездил с бабушкой на трамвае в детский сад. Тогда я мечтал стать вагоновожатым. Дома я вытаскивал на середину комнаты старый деревянный чемодан и ставил его "на попа". Это был электромотор. Сам я усаживался на табуретке перед чемоданом и три часа подряд вертел ручку от мясорубки. На "поворотах" я постукивал чайной ложечкой по дну старой, закопченной алюминиевой кастрюльки - давал звонки. "Лезут под самые колеса! Жизнь, что ли, надоела?" - бормотал я себе под нос. Я слышал, что так именно ругаются вагоновожатые. За моей спиной были расставлены стулья. На самом последнем стуле всегда сидела бабушка с кожаной авоськой на груди (я приспособил к сумке веревочные тесемки). Бабушка была одновременно и кондуктором и контролером. Но только иногда бабушка засыпала, уронив голову на авоську, - наверное, уставала от длинного пути. И тогда я вместо нее шепотом объявлял остановки и шепотом кричал на пассажиров: "Ну, что остановились? Проходите вперед, там люди на подножке висят!" Но на самом деле в моем вагоне был только один взаправдашний пассажир - черный кот по имени Паразит. Это бабушка его так назвала за то, что он однажды съел целую миску куриных котлет. Больше кот никогда ничего не таскал, а имя за ним так и осталось. Только называли мы его не как-нибудь грубо, а, наоборот, очень даже ласково: Паразитиком или даже Паразитушкой. Наш черный кот не был знаком с правилами уличного движения - он то и дело выпрыгивал из вагона на полном ходу. Я резко тормозил, бабушка штрафовала Паразита. Но это на него нисколько не действовало, и он снова выпрыгивал на ходу, не понимая, что рискует жизнью. Так продолжалось до тех пор, пока однажды, в воскресенье, мы с мамой не поехали в Химки. Там я первый раз увидел большие, какие-то очень важные и неторопливые пароходы - и сразу захотел стать капитаном дальнего плавания. Стулья расставлялись по-прежнему, но сам я залезал в перевернутую вверх ножками табуретку, которую ставил на обеденный стол. Это был капитанский мостик. Паразит даже в самые сильные штормы смело выпрыгивал за борт. А я с мостика бросал ему надутую велосипедную шину - это был спасательный круг. Но больше всего я мечтал поехать куда-нибудь далеко-далеко, без мамы, без папы и вообще без взрослых. Чтобы никто не говорил мне, что пить воду из бачка опасно (а вдруг недокипела!), стоять у открытого окна рискованно (вдруг искра от паровоза в глаз попадет!), а переходить на ходу из вагона в вагон просто-таки смертельно. И чтобы я мог, как Паразит, бегать и выпрыгивать куда и как захочу. Прошло много лет... И вот наконец моя мечта сбылась! Я поехал один, да еще на поезде, да еще на все лето, и не куда-нибудь на дачу, а далеко - в другой город, к маминому папе, то есть к моему дедушке. Правда, мама попыталась с самого начала все испортить. Она как вошла в вагон, так сразу тяжело вздохнула, словно у нее горе какое-нибудь случилось: - Вот приходится сына одного отправлять. Может, возьмете над ним шефство, товарищи? У окна, спиной к двери, стоял военный. Он был невысокого роста, но такой широкоплечий, что загораживал все окно, и мы сперва даже не могли увидеть бабушку, которая стояла на перроне и тихонько помахивала нам одной только ладошкой. Услышав мамины слова, военный обернулся, и я увидел, что это подполковник-артиллерист. Подполковник оглядел меня так внимательно, что мне сразу захотелось поправить пояс и пригладить волосы. - А что ж над ним шефствовать? - удивился он. - Взрослый, вполне самостоятельный парень! "Какой замечательный человек! - подумал я. - Настоящий боевой офицер! Вот, наверное, сейчас скажет: "Да я в его годы..." Но подполковник ничего про себя "в мои годы" не вспомнил, а снова отвернулся к окну. И тут же я понял, что не одни только хорошие и сознательные люди на свете живут. На нижней полке полулежала толстая-претолстая, или, как говорят, полная, женщина, с бледным, очень жалостливым лицом. Но я уж заметил: бывают такие жалостливые люди, на которых только взглянешь - и сразу не захочется, чтобы они тебя жалели или делали тебе что-нибудь доброе. Женщина лежала с таким видом, как будто весь вагон был ее собственной квартирой и она уже очень-очень давно жила в этой квартире. А вокруг было полно всякой еды, завернутой в бумагу и засунутой в баночки, как бывает у нас на кухне перед Новым годом. В уголке сидел мальчик с таким же точно бледным и жалостливым лицом, только очень худенький. На голове у него была бескозырка с надписью "Витязь". А ноги его были накрыты пледом, на котором в страшных позах застыли огромные желтые львы. Полная женщина - ее звали Ангелиной Семеновной - приподнялась и схватила маму за руку: - Ах, мужчины этого не понимают! Конечно, я присмотрю за ребенком! (Так прямо и сказала - "за ребенком"!) Я его познакомлю со своим Веником. Я подумал: "Бывают же такие имена: "Веник"!.. Еще бы метелкой назвали!" - и засмеялся. - Вот видите, как он доволен! - воскликнула Ангелина Семеновна. - Меня все дети любят, просто обожают! Подполковник отвернулся от окна и удивленно взглянул на меня, точно хотел спросить: "Неужели вы и в самом деле так уж ее любите?" За всех детей я отвечать не мог, но мне лично Ангелина Семеновна не очень понравилась. И вообще я не понимал, как можно про самого себя сказать: "Меня все обожают". Оказалось, что Ангелина Семеновна и Веник тоже ехали в Белогорск, но каким-то "диким способом". Что это значит, я тогда не понял. Мне сразу вспомнилась школа, потому что математик Герасим Кузьмич часто нам говорил: "Задача простая, а вы решаете ее каким-то диким способом". - Мы - дикари! - сказала Ангелина Семеновна. - А это, - она нежно наклонилась к Венику, - мой маленький дикареныш. Хочу залить его сметаной и молоком. Мне представилось, как бледный "витязь", по имени Веник, барахтается в сметане и молоке и пускает белые, жирные пузыри. Я снова засмеялся. - Вы оставляете своего сына в прекрасном настроении, - заявила Ангелина Семеновна. - Он среди родных людей! Но мама перед уходом все-таки обратилась к подполковнику: - Вы уж тоже присмотрите, пожалуйста, за моим Сашей. Ладно? Подполковник кивнул - и она перестала сутулиться, словно у нее гора с плеч упала. Потом мама пожелала всем счастливого пути, поцеловала меня и пошла на перрон, к бабушке. На перроне она сложила ладони рупором и крикнула: - Не забудь про самое главное! Не забудь!.. И, разрушив свой рупор, погрозила мне пальцем. Подполковник, тоже глядевший в окно, конечно, ничего не понял. А я все понял - и у меня сразу испортилось настроение. КАК Я ЛЕТОМ ДВОЙКУ ПОЛУЧИЛ Лишь только тронулся поезд, Ангелина Семеновна сейчас же начала "шефствовать" надо мной. Прежде всего она попросила, чтобы я уступил ее Венику свою нижнюю полку. - Он у меня очень болезненный мальчик, ему наверх карабкаться трудно, - сказала Ангелина Семеновна. - Альпинизмом надо заниматься, - усмехнулся подполковник, которого звали Андреем Никитичем. - Веник обойдется без посторонних советов. У него есть мама! - отрезала Ангелина Семеновна. Она вообще косо поглядывала на Андрея Никитича. А я, конечно, с удовольствием уступил нижнюю полку, потому что ехать наверху куда интересней: и на руках можно подтягиваться и в окно смотреть удобней. Но это было только начало. Ангелина Семеновна очень точно знала, на какой станции что должны продавать: где яички, где жареных гусей, а где - варенец и сметану. На первой же большой остановке она попросила меня сбегать на рынок, который был тут же, возле перрона. "И так уж продуктовый магазин в вагоне устроила! - подумал я. - Куда же еще?.." Мне очень хотелось побегать вдоль вагонов, добраться до паровоза, посмотреть станцию, но пришлось идти на рынок. Сама Ангелина Семеновна командовала мной сквозь узкую щель в окне: "Вон там продают куру! (Она почему-то называла курицу курой.) Спроси, почем кура... Ах, очень дорого!.. А вон там огурцы! Спроси, почем... Нет, это невозможно!" В результате я так ничего и не купил. Но Ангелина Семеновна объяснила мне, что для нее, оказывается, самое интересное - не покупать, а прицениваться. То же самое было и на второй большой остановке. А на третьей я не стал спрыгивать вниз, нарочно повернулся носом к стенке и тихонько захрапел. Но Ангелина Семеновна тут же растолкала меня. Она сказала, что спать днем очень вредно, потому что я не буду спать ночью, а это отразится на моем здоровье, за которое она отвечает перед мамой, - и поэтому я должен сейчас же бежать на станцию за варенцом. - Вы просто эксплуатируете детский труд, - не то в шутку, не то всерьез заметил Андрей Никитич. - Послали бы своего Веника. Ему полезно погулять на ветерке - вон какой бледный! Ангелина Семеновна очень разозлилась. - Да, Веник болезненный мальчик! - сказала она так, будто гордилась его болезнями. - Но зато он отличник, зато прочитал всю мировую литературу! Он даже меня иногда ставит в тупик. - А за что это "зато" он отличник? - спросил Андрей Никитич своим спокойным и чуть-чуть насмешливым голосом. - Можно подумать, что одни только хлюпики похвальные грамоты получают. Вот Саша, наверное, тоже хорошо учится. При этих словах у меня как-то неприятно засосало в том самом месте, которое называют "под ложечкой". - И у меня племянник тоже отличник, - продолжал Андрей Никитич, - а такие гири поднимает, что мне никогда не поднять. - Ну, Веник циркачом быть не собирается! - заявила Ангелина Семеновна. И сама поплелась на станцию. С тех пор она больше не разговаривала с Андреем Никитичем. Да и со мной тоже. Ко мне она обращалась только в самых необходимых случаях. Например, говорила: "Мне нужно переодеться". И мы с Андреем Никитичем оба выходили в коридор. Он тоже, как и Ангелина Семеновна, хорошо изучил наш путь и знал, казалось, каждую станцию. Но только совсем по-другому. - Видишь кирпичную коробку? - спрашивал он. - Это консервный завод. Сома в томате любишь? Так вот здесь, на той вон речке, что за станцией, этого ленивого сома в сети загоняют, а потом уж в томат и в банку!.. А вон там, за поворотом, большущий совхоз. Животноводческий!.. Когда в самолете летишь, кажется, что облака с неба вниз спустились и ползают по земле. А на самом деле это белые овцы. Стадо овец! Андрей Никитич ехал в гости к брату. - Врачи советуют лечиться, в санаторий ехать, - сказал он. - А я на охоту да на рыбалку больше надеюсь. Вот и еду... Я как услышал, что Андрею Никитичу надо лечиться, так ушам своим не поверил. Зачем, думаю, такому силачу лечиться? Ведь он в два счета справился с окном, которое, как говорили проводники, "заело" и которое они никак не могли открыть. Он заметил мое удивление и сказал: - Да, облицовка-то вроде новая, не обносилась еще, а мотор капитального ремонта требует. - Какой мотор? - удивился я. Андрей Никитич похлопал себя по боковому карману - и я понял, что у него больное сердце. - Если не вылечусь, перечеркнут мои боевые погоны серебряной лычкой - и в отставку. А не хочется мне, Сашенька, в отставку, очень не хочется... Андрей Никитич заходил по коридору. Шаги у него вдруг стали медленные и тяжелые-тяжелые, как будто он на протезах ходил. Потом он остановился возле окна, погрузил все десять пальцев в свои густые, волнистые волосы и стал изо всей силы ерошить их, словно грустные мысли отгонял. - А ведь я на следующей станции за Белогорском вылезаю, - сказал Андрей Никитич. - Выходит, соседями будем. Я очень обрадовался: - Приходите к нам в гости! А? Вам ведь, наверное, гулять полезно? И дедушка как раз доктор... Я достал нарисованный мамой план городка. Там была и дорога, которая вела от станции к дедушкиному домику. Это мама для меня нарисовала, чтобы я не заблудился. Андрей Никитич долго разглядывал план и чего-то ухмылялся про себя. - Ладно, - говорит, - как-нибудь нагряну. Вечером Андрей Никитич достал из бокового кармана кителя маленькие, как будто игрушечные, походные шахматы, и мы стали сражаться. Я не выиграл ни одной партии. Но Андрей Никитич не предлагал мне фору, не давал ходов назад и долго обдумывал каждый ход. Мне это очень нравилось, и я сдавался с таким радостным видом, что Венику издали, наверное, казалось, будто я все время одерживаю самые блистательные победы. Венику тоже захотелось сыграть в шахматы. Но я заметил, как Ангелина Семеновна наступила ему на ногу, он испуганно заморгал глазами и уткнулся в книгу. А ночью я вдруг проснулся оттого, что вспыхнул верхний, синий свет. Я приоткрыл глаза и увидел, что Андрей Никитич ищет что-то в боковом кармане кителя, который висел у него над головой на гнутой алюминиевой вешалке. Наконец он вытащил из кармана кусочек сахару. От синей лампы и белоснежный сахар, и серебристая вешалка, и зеленый китель, и лицо Андрея Никитича - все казалось синим. "Проголодался он, что ли? - удивился я. - Вот странно: взрослый, а сладкое любит. В боевом кителе сахар таскает!" Но тут я увидел, что Андрей Никитич достал из-под подушки маленький пузырек, стал капать из него на сахар и шевелить губами - отсчитывать капли. Потом он спрятал пузырек обратно под подушку, а сахар положил в рот - и вдруг тяжело задышал. Я вспомнил, что так же вот принимала лекарства моя бабушка, когда у нее, как она говорила, "сосуды лопались". Я свесился с полки и тут только разглядел, что лицо у Андрея Никитича было очень бледное (издали-то мне синяя лампа мешала разглядеть), а на лбу выступили крупные капли. - Андрей Никитич, вам плохо? - тихонько прошептал я. - Может, нужно что-нибудь? - Нет-нет... Ничего не нужно, - шепотом ответил он и через силу улыбнулся. - Спи... Тебе ведь завтра вставать рано. Я потушил синюю лампу, но долго еще не решался уснуть: а вдруг Андрею Никитичу станет плохо и нужна будет срочная помощь? Чтобы не слипались глаза, я стал глядеть в окно. А за окном медленно просыпалось утро. Понизу стелился белый туман, а поверху - такие же белые клубы от паровоза. Между этими дымками, как на длинном-предлинном экране, проносились поля, деревни, неровные, словно с отбитыми краями, голубые блюдца озер... Так незаметно я и заснул. Разбудил меня Андрей Никитич. Вид у него был самый бравый, лицо было чисто выбрито и очень приятно пахло одеколоном и чем-то еще. Мне показалось, что это запах свежей студеной воды. Это ведь только говорят, что вода не имеет запаха, а на самом деле имеет, и даже очень приятный. Внизу в полной боевой готовности, окруженная своими бесчисленными чемоданами, узелками и сумками, восседала Ангелина Семеновна. А Веник читал книгу, тихо забившись в угол скамейки. Он вообще всю дорогу читал. А говорил очень мало и все какими-то мудреными фразами. Например, вместо "хочу есть" он говорил "я проголодался", а вместо "хочу спать" - "меня что-то клонит ко сну". Я быстро собрал свои вещички в маленький чемодан, который у нас дома называли "командировочным", потому что папа всегда ездил с ним в командировки. Мы с Андреем Никитичем вышли в коридор. И тут я, помню, тяжело вздохнул. И вагон наш, сбавляя скорость, тоже тяжело вздохнул, словно ему не хотелось отпускать меня. Я вообще заметил, что в поезде как-то часто меняется настроение. Вот, например, в первые часы пути мне все казалось очень интересным, просто необычайным: и стук колес где-то совсем близко, прямо под ногами; и настольная лампа, похожая на перевернутое ведерко; и лес за окном, то подбегающий к самому поезду, то убегающий от него... Но уже очень скоро меня стало разбирать любопытство: а какой из себя этот самый Белогорск? А как я там жить буду? И уже хотелось, чтобы поскорее замолчали колеса и поскорее я добрался до дедушки. А вот сейчас мне стало грустно... Я успел привыкнуть ко всему в вагоне, особенно к Андрею Никитичу, и очень не хотел с ним расставаться. * * * Послушные паровозному гудку, тронулись и поплыли вагоны. Андрей Никитич стоял у окна и махал фуражкой. Он махал мне одному. Я это знал. Знала это и Ангелина Семеновна, поэтому она демонстративно повернулась к поезду спиной и стала рыться в своем синем мешочке, похожем на те мешки, в которых девчонки сдают галоши в раздевалку, только чуть поменьше. Ангелина Семеновна прятала этот мешочек под кофтой. Сперва она вытащила какую-то большую бумажку, сделала испуганное лицо и спрятала деньги обратно. Потом вынула бумажку поменьше и снова испугалась. Наконец вытянула совсем маленькую и стала размахивать этой бумажкой с таким видом, будто клад в руке держала. Скоро к ней подъехала телега. Возчик, небритый дяденька с папироской за ухом, оглядывался по сторонам так, словно украл что-нибудь. И лошаденка тоже испуганно косила своими большими лиловыми глазами. - Только поскорше, гражданочка, - сказал возчик. - Поскорше, пожалста. Казалось, он так торопится, что нарочно сокращает и коверкает слова. И еще мне показалось, что все слова, которые он произносил, состояли из одной только буквы "о". Ангелина Семеновна "поскорше" никак не могла. Она очень долго устраивалась в телеге. Сперва размещала вещи так, чтобы ничего не упало, не разбилось и не запачкалось. Потом долго усаживала Веника - так, чтобы его не очень растрясло и чтобы ноги в колесо не попали. Усевшись сзади, она догадалась наконец спросить, к кому я приехал. А услышав, что я приехал к дедушке и что дедушка мой доктор, она снова соскочила на землю, за что возчик обозвал ее "несознательной гражданочкой". - У тебя здесь дедушка? - воскликнула Ангелина Семеновна. - Так это же чудесно! Садись к нам! Поедем вместе. Может быть, у него комната для нас найдется, а? И Веник будет под наблюдением - он ведь такой болезненный мальчик. Будем жить одной семьей! Я вовсе не собирался жить с Ангелиной Семеновной "одной семьей" и поэтому сказал, что у дедушки всего одна и очень маленькая комнатка, хотя на самом деле понятия не имел, какая у него квартира. Ангелина Семеновна залезла обратно в телегу, возчик хлестнул свою лошаденку - заскрипели колеса, и ноги Ангелины Семеновны заколотились о деревянную грядку телеги. Я огляделся по сторонам. За станцией и по обе стороны от нее была глубокая-глубокая, вся в солнечных окнах, березовая роща. Воздух был какой-то особенный - свежий, будто только что пролился на землю шумный и светлый летний дождь. Возле реки всегда бывает такой воздух. Но самой реки не было видно: она пряталась за рощей. От всей этой красоты я так расчувствовался, что даже забыл придерживать пальцем крышку своего "командировочного" чемодана, как наказывала мне мама. Чемодан раскрылся - и что-то глухо шлепнулось на траву. Я нагнулся и увидел, что это книжка, а вернее сказать - учебник. Да, учебник русского языка, грамматика. Я вспомнил про то самое, "самое главное", о чем кричала с перрона мама, - воздух сразу перестал казаться мне каким-то особенным, да и березы выглядели не лучше подмосковных. Я мрачно опустил чемодан на траву и положил учебник обратно. Потом достал нарисованный мамой план пути, развернул его. Развернул - и вдруг почувствовал, что лицу моему нестерпимо жарко, хоть утренние лучи еще только светили, но почти не грели. В левом углу листа моей рукой большими печатными буквами было выведено: "МОРШРУТ ПУТИ. КАК ИДТИ К ДЕДУШКИ". Чей-то решительный красный карандаш перечеркнул букву "о" в слове "моршрут", букву "и" в слове "дедушки" и написал сверху жирные "а" и "е". А чуть пониже стояла красная двойка, с какой-то очень ехидной закорючкой на конце. Кто это сделал? Я сразу понял кто. И мне стало еще жарче. Но почему же он так приветливо махал мне из окна фуражкой? Почему? Догнать поезд я уже не мог. Да и не догонять нужно было поезд, а бежать от него в другую сторону, чтобы не встретиться с Андреем Никитичем. Я СТАНОВЛЮСЬ ШУРОЙ

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования