Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детская литература
   Обучающая, развивающая литература, стихи, сказки
      Василенко И.. Рассказы о Артемке -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  -
. - А я думала, что ты бредишь. Ну, не плачь, может, она и не пропала. Вот придет кастелянша, мы ее и расспросим. - Расспросите, тетенька, - попросил Артемка. - Я вам за то штиблеты починю или еще что... - А ну тебя! - засмеялась женщина. - Тебе и говорить-то, по правилам, не полагается, а тоже туда: "Починю!" Утром пришла кастелянша и принесла парчу и шагрень. Обрадованный Артемка спрятал сверток под матрац. Через несколько дней его выписали. ДЕД ШИШКА ЧУТЬ НЕ ЗАБЫЛ! Худой и бледный приехал Артемка в свой город. Он сильно ослабел и раз десять отдыхал, пока добрался до будки. А тут еще ключ пропал - наверно, под скамейкой остался. Пришлось соседа Петровича звать, чтобы вместе замок отбить. - Где ж это тебя носило? - спросил Петрович. - Лица на тебе нету. - А вы не знаете? - усмехнулся Артемка. - Ведь вы же меня в Ростове за плечи трясли. Петрович посмотрел, покачал головой и, ничего не сказав, ушел. Артемка лег на скамейку и заснул. Спал он до самого вечера. А перед тем как проснуться, видел сон. Очень приятный сон. Будто идет он по набережной, а рядом с ним Ляся, а на Лясе парчовые туфли. И Пепс тут же, с другого боку идет. Идет и совсем правильно - даже удивительно, как правильно! - говорит: "Вот приеду в Москву и пришлю тебе письмо. А ты садись тогда в поезд и кати в Москву. И будем, брат, мы жить вместе. И учиться будем вместе". А Ляся все на туфли смотрит. А как услышала, что сказал Пепс, то тоже сказала: "Видно, и мне надо ехать с вами, а то как бы Артемка без меня не заболел". И засмеялась. И тут все засмеялись и побежали к зеленой будке квас пить. Проснувшись, Артемка зажег лампу и наскоро привел себя в порядок: умылся, пригладил волосы, почистился. Потом отрезал от газеты ленточку, чтоб было чем снять с Лясиной ноги мерку, и пошел к цирку. Он шел и думал, что вот сейчас увидит Пепса. Пепс засмеется и, как маленького, схватит его на руки и подбросит вверх. А потом будет качать курчавой головой и ужасаться, слушая, в какой переплет попал Артемка в Ростове. А потом прибежит Ляся и тоже будет ужасаться. А может, Ляся уже кончила свой номер и ушла? Нет, не может быть: она всегда ждет Кубышку, а Кубышка выступает последним номером. Эх, жалко, денег не осталось, а то бы купить белую булку, колбасы и помидоров да у деда в комнате и закусить всей компанией! И что это за болезнь была такая, что теперь все есть хочется?.. Артемка повернул за угол и в недоумении остановился: "Что такое? Не туда я попал, что ли?" Обычно здесь, при повороте, в глаза падал яркий свет от фонарей, а теперь впереди была темнота. Но ведь это та самая площадь; посреди нее, заслоняя звездное небо, темнеет округлая громада цирка. Почему же так темно и пусто? Ни фонарей, ни лотков с леденцами и рахат-лукумом, ни мальчишек, что всегда здесь снуют, кричат и пересвистываются. Артемка медленно двинулся вперед. Он был испуган. У него даже защемило в сердце. Он тихонько подошел к воротам цирка и стал всматриваться. На стенах по-прежнему висели афиши, но из-за темноты ничего нельзя было прочитать. Артемка налег на ворота. Ворота скрипнули, но не подались. Артемка постоял, подумал и пошел вдоль стены. В какие щели он ни заглядывал, везде была тьма, будто весь цирк засыпали углем. Тогда Артемка вспомнил, что из дедовой комнаты наружу выходит небольшое окно. Обежав кругом, он взглянул вверх: прутья на окне слабо отсвечивали. - Дед! - крикнул Артемка обрадованно и застучал кулаком в стену. - Кто там? - сейчас же отозвалось из-за стены. Голос был далекий и глухой, но, безусловно, дедов. - Дед, это я! - еще больше обрадовался Артемка. - Артемка, что ли? - донеслось изнутри. - Ну да, Артемка! Отворяй, дедушка, скорей! - Так иди на задний ход. Чуешь, на задний! Я сейчас открою. Дед вышел с фонарем, посветил Артемке в лицо и сказал: - Вернулся? А я думал, так в деревне жить и останешься. - В какой деревне? Что ты, дед! Я в больнице был. - В больнице? - удивился дед. - Скажи на милость! Придумав, будто Артемка уехал к тетке в деревню, он до тех пор всех в этом уверял, пока и сам поверил. - Дед, отчего это все позаперто и фонари потухли? - А чего ж им гореть? Кроме меня, тут никого нету. А меня публика уже видела. Ей хоть заплати, к примеру, так она меня смотреть не захочет. - Как это... никого нету? - Артемка тревожно взглянул в дедово лицо. - А куда ж они подевались? - Актеры? А кто ж их знает? Куда-нибудь поехали, в другие цирки, значит. - И... - У Артемки перехватило дыхание. - И Пепс уехал? - Пепс? Пепс, брат, раньше всех отсюда подался... Да ты, я вижу ничего не знаешь. Ну, пойдем, расскажу тебе, пойдем в мою апартаменту. По знакомому коридору, такому теперь пустому, они прошли в комнату деда и уселись на топчане. - Видишь, какое дело, - сказал дед, - покуда ты ездил к тетке... или го... покуда, к примеру, болел, тут опять "Бульбу" ставили. Только на этот раз уже не Пепс Бульбу играл, а дядя Вася. А Пепсу роли не дали совсем. Да... Ну, Пепс, конечно, огорчился Ходит сам не свой. А тут еще ты пропал. Пойдет он, бывало, на базар, походит вокруг будки - и опять до меня: "Где Артиомка?" Вижу, человек волнуется, я и говорю ему: "Уехал он, Артемка твой, к тетке в деревню уехал, а как она, деревня эта, называется, не помню". Да... А тут уже и борьба стала к концу подходить. Кальвини говорит Пепсу "Ты, говорит, не вздумай чего-нибудь выкинуть, а то ты совсем какой-то сумасшедший стал. Чтоб завтра у вас с Гулем была ничья. Будете бороться час, потом ты захромаешь и откажешься бороться". - Пепс сильнее Гуля! - не выдержал Артемка. - А вот слушай. Только вывесили афишу, публика - к кассе: толкаются, ругаются, перила поломали. И столько в тот день билетов напродавали, что даже в оркестр люди набились. Ей-богу, так с музыкантами и сидели. Да... Ну, вышли, стало быть, они, Пепс и Гуль, поклонились. Публика, как полагается, в ладоши. Цветы тут, конечно, и все такое. Кальвини проговорил свои слова и отошел в сторонку, свисток держит. И тут, братец мой, случилось такое, чего я отродясь не видал. Гуль и глазом не моргнул, как Пепс поднял его над головой, покрутил мельницей - и прямо на лопатки, в одну секунду. Понятно? Задергался Гуль, да где там: как гвоздями его Пепс пришил! У публики дух зашелся - онемели все. А Пепс повернул голову к Кальвини и говорит: "Свисти!" Кальвини растопырил руки и стоит истуканом. "Свисти!" - опять говорит ему Пепс. Тот стоит, глаза выпучил. А тут публика пришла в себя да как грохнет!.. Я думал, купол обвалится. Видит Пепс: не хочет Кальвини свистеть. Вскочил, вырвал у него свисток, да сам и засвистел. В публике хохот, крик, свист - ну прямо сдурели все. Гуль встал, красный, как бурак, да Пепса ба-ах кулаком. А Пепс поднял руку вверх и говорит: "Гуль не есть борец. Гуль есть хулиган, барахл„!" Так и сказал, ей-богу: "Ху-ли-ган, барахл„!" - а потом повернулся и ушел. И дед принялся рассказывать, как пять лет назад тоже вот боролся турок Абрек с чемпионом мира Карадье и какой тогда скандал вышел. Но Артемка уже не слушал. Он сидел на топчане, понурив голову, и ему было так тоскливо, так одиноко, будто весь мир опустел, как этот цирк. - Дед, - сказал он, - я хоть к тебе ходить буду. Скучно мне. - Что ж, ходи, - согласился дед. - Ходи, я против не имею. - И вдруг вспомнил: - Да, чуть не забыл!.. В ту ночь Пепс до меня заходил, вот когда Гуля положил, "Что такое, - говорю ему, - голубь ты мой?" А он мне: "Господин Шишка! (Так и сказал, ей-богу!). Господин Шишка, я сейчас еду от этот город. Скажите ваш внук, я очень хорошо помню свой слово". И так, брат, мне руку сдавил, что я аж крякнул... Стой, еще вспомнил... Та... как ее... ну, что по канату ходила... Ляся, что ли?.. так она тоже прощаться приходила. И тоже просила: "Скажи, - говорит, - Артемке, что я ему письмо напишу". Понял? Письмо, значит... - Дед! - крикнул Артемка. - Да чего же ты сразу не сказал. Такие слова, а ты молчал!.. - Ну, забыл, - сказал дед. - Знаешь, старый ум. Что давно было, помню, а теперешнее голова не держит, хоть ты что ей... - Ах, дед, дед! - любовно пожурил Артемка и, положив свою руку на руку старика, от души предложил: - Давай я тебе и другой сапог починю. Дырка какая!.. 1939. Иван Василенко. Заколдованный спектакль. ВСТРЕЧА НОЧЬЮ Мне только что исполнилось пятнадцать лет. Я был разведчиком в отряде товарища Дмитрия. Однажды летней безлунной ночью я возвращался из Щербиновки в Припекино, где находился наш отряд. Край этот кишел тогда немцами, белоказаками, гайдамаками, и я, заслышав издалека лошадиный топот или неясный говор, падал на землю и бесшумно полз по жнивью. В одном месте, свернув с дороги в рощу, я услышал сдержанный говор и остановился, затаив дыхание. Я стал прислушиваться. Разговаривали двое. Голос одного был густой, утробный, другого - ломкий, как у подростка. Разговаривали они тихо, и за стуком своего сердца я почти ничего разобрать не мог. Но вот налетел ветерок, прошелестел в кустах и донес слова молодого: - А жить все равно хочется. Я проживу сто лет. В звуках этого голоса, чуть надтреснутого, но душевного, я вдруг почувствовал что-то давно знакомое, родное. Меня так и потянуло к этим людям. Неслышно ступая, я подошел совсем близко, присел за кустом и всмотрелся. На крохотной полянке лежали два человека. При свете звезд я мог различить только, что один был взрослый, а другой юнец, должно быть моих лет. - Смотри, сколько звезд высыпало! - сказал молодой - Иные голубые, большущие, а иные - как золотые пчелки И все мигают - Звезды! - вздохнул бас. - Что в них толку! Вот если б они нам сказали, убрались уже гайдамаки из балки или еще сидят там, чертопхаи проклятые, нет на них погибели! Услышав, что поблизости гайдамаки, я решил обязательно выведать у этих людей, где они их встретили, и вышел из кустов на полянку - Здравствуйте Кажется, на попутчиков набрел. Лежавших точно подбросило. Мгновенно они оказались на ногах. Один, очень длинный, согнулся и нырнул в кусты; парнишка же поднял над головой палку и погрозил; - Подойди только! Как тресну топором, так язык и высунешь. - Дай ему! - посоветовал из кустов бас. Я слегка попятился: - Да что вы!.. Я ж свой... Я рабочий с рудника... Молодой всмотрелся, сделал два-три шага ко мне, опять всмотрелся и рассмеялся: - Ага, испугался! Да это не топор, это сук. Длинный тоже вышел из кустов. Он осторожно обошел вокруг меня и строго сказал: - Счастье твое, что ты вовремя отозвался. А то я уже хотел дубину выломать. Куда идешь? В Припеки-но? - Длинный посопел. - А не знаешь, кто там сейчас? Голос его стал заискивающий. Я, конечно, промолчал. Не дождавшись ответа, он вытянул из-за пазухи кисет, оторвал всем по кусочку шершавой бумаги: - Закуривайте! - и чиркнул зажигалкой. В темноту посыпались красные искры, вспыхнул слабенький огонек и осветил нос, похожий на клюв, впалые небритые щеки в глубоких морщинах, тонкие губы. В свежем воздухе запахло дымком махорки. Потом к огоньку наклонился молодой. И я увидел добрые губы, нос гургулькой и то выражение на ширококостном, но худом лице, которое означало полную готовность и в дружбу вступить и, в случае чего, палкой огреть. И тут мою память точно солнцем осветило. Мне вспомнились далекие годы, бурая стена харчевни посреди базара, полированная шкатулка с безобразно проломанным боком и вихрастый мальчишка, который утешал меня как мог: "Ничего, починим... Еще лучше будет!" - Артемка... - сказал я тихо. Цигарка в губах парнишки дрогнула. Он вскинул на меня глаза, поморгал и, выхватив из рук длинного зажигалку, поднес ее к моему лицу. Поднес и замер, так и впившись в меня глазами. Но я уже видел, что он узнал меня. Я ждал его первого слова. - Костя... - сказал он и выронил зажигалку. Обеими руками он крепко схватил меня за плечи. - Костя ты этакий, друг!.. Вот где встретились! Мы обнялись. Мне даже показалось, что щека его влажная. Вдруг он оттолкнул меня и серьезно спросил: - Ну, а волшебные шкатулки научился делать? Помнишь, ты обещал подарить мне самую лучшую. Так за много верст от родного города темной ночью встретил я друга детства, которого не видел пять с лишним лет. Я подробно расспросил про гайдамаков, что встретились им в балке, и на всякий случай решил переждать здесь, чтоб утром проследить за движением вражьего отряда. Мы забрались в глубь рощи. Длинный подложил под голову кулак и тотчас заснул. А мы с Артемкой, пока проплывала над нами тихая южная ночь, рассказали друг другу о своей жизни. Мой рассказ был короткий. Хотя за эти годы я переменил многих хозяев: работал и подручным слесарем в Луганском заводе Гартмана, и откатчиком в Чистяковском руднике, и упаковщиком на солеварнях в Бахмуте, - время текло однообразно: работа - сон, сон - работа. Только революция перевернула всю жизнь. Сразу светлее стало. Конечно, и я от других не отставал. Где взрослые рабочие, там и я. Книжки стал читать, газеты. Но тут в Донбасс вкатились немцы, за немцами - гайдамаки, красновцы, дроздовцы. Рабочие, конечно, за оружие. Многие с Ворошиловым ушли, а я как попал в отряд к товарищу Дмитрию, да так с ним и не разлучаюсь. Отряд небольшой, зато маневренный. Узнал не один белогвардеец, почем фунт лиха. - Значит, воюешь? - с завистью спросил Артемка. - Больше в разведке нахожусь. Ну, а ты? Расскажи про наш город. Давно оттуда? Артемка вздохнул: - Давно. После того как закопали мы с тобой шкатулку, прожил я в своей будке чуть больше года. А там как поехал искать борца одного, негра, так до этого дня судьба меня и носит. И Артемка рассказал о всех своих приключениях в цирке и у гимназистов, вплоть до того дня, когда он схватил коробку с парчой и шагреневым бумажником и помчался на вокзал, чтобы ехать в Москву, к негру Пепсу. ПО БЕЛУ СВЕТУ Рассказывал он долго, но я его не прерывал. Казалось, рассказ Артемки слушала даже роща, притихшая в теплом неподвижном воздухе. - До Никитовки, - говорил он, - я, брат, ехал, не помня себя от радости. А в Никитовке мою радость как рукой сняло. В вагон, понимаешь, вошел черноусый мужчина. Присмотрелся и спрашивает: "Шишкин внук?" Ну и я его узнал. В цирке он у нас работал, наездником. В афишах его Вильямсом объявляли, а на самом деле был он Никифор. Я все ему и рассказал. Он слушал, глядел в сторону, потом фыркнул и говорит: "Путаешь ты что-то, мальчишка, или твой Пепс путает. Борется он в Киеве, а зовет тебя в Москву". Я только усмехнулся. "Нет, - говорю, - не в Киеве, а в Москве. Я знаю". Он даже рассердился. "Его, - говорит, - из Москвы еще три месяца назад губернатор выслал. У Крутикова он борется, в Киеве, понятно? И Кречет там, и дядя Вася, и Норкин под голубой маской". Вынул он из кармана газету - как сейчас помню, старую, с оторванным углом - и развернул передо мной. "Это, - говорит, - "Киевская мысль". А вот объявления. Читай". Строчки так и запрыгали: "Цирк Крутикова... Полет четырех чертей... Ежедневно французская борьба... Голубая маска против черного Чемберса Пепса..." У меня и газета из рук выпала. Смотрю я на Вильямса этого и шепчу: "Как же это? А письмо?.." - "А ну, дай!" Я за коробку. Открываю, а она не открывается: руки как неживые стали. Выскользнула она и под лавку покатилась. Вильямс поднял, открыл И вынул письмо. Лежало оно у меня в коричневом бумажнике, что я Пепсу в подарок сшил. "Да, - говорит, - правильно: зовет в Москву. Чудно!" Потом стал штемпель на конверте разглядывать. Разглядел и вернул мне письмо. "На, - говорит. - Никакого у тебя, Шишкин внук, соображения нету. Этому ж письму полгода". Ну, прямо убил он меня. До Бахмута я слова выговорить от горя не мог, а в Бахмуте пришел в себя, бросился к кассиру и стал его просить, чтоб переменил он мне билет с Москвы на Киев. Кассир, конечно, посмеялся, а потом рассердился и захлопнул окошко. И поехал я, брат, зайцем. Меня вытаскивали из-под лавки, ругали, вышвыривали из вагона. Я дожидался следующего поезда и ехал дальше. Иной раз и били. Но я не плакал. Обидно только было: деньги-то ведь я за билет заплатил! До Киева оставалось все меньше и меньше. И вдруг, понимаешь, все пассажирские поезда стали. Стоят, а мимо них один за другим эшелоны покатили. Из товарных вагонов солдатские песни несутся, крики, руготня... Платформы так и мелькают, а на платформах пушки дулами вверх стоят, в серый брезент закутанные. Тут я понял: война! Ну как, думаю, до Киева добраться? На мое счастье, показались богомольцы. Шли они гуськом, в лаптях, с котомками на спинах. Впереди - поп. "Куда это они?" - спрашиваю у станционного сторожа. "А в Киев, в Лавру Печерскую". Я, конечно, и зашагал с ними. Дней десять не отставал. Люди спрашивают: "Какие ж у тебя грехи, у такого маленького?" А я им: "Да я не по грехам, я по делу иду". И вот на утренней зорьке засияли золотые купола... Шагал я все время в хвосте у богомольцев, а тут вырвался вперед и побежал. Долго я плутал на окраине между какими-то закоптелыми мастерскими из красного кирпича, пока выбрался на Николаевскую улицу: там, как мне объяснили, и был цирк Крутикова. Стал я и смотрю по сторонам. Боже ж ты мой, какие огромные да красивые дома! Целых семь этажей насчитал я в одном доме. А вверху, над самой крышей, чудовища вылеплены: головы человечьи, а лапы звериные! Но вот беда: нигде не видно цирка. Спрашиваю одного прохожего: "Дедушка, где ж он есть, цирк?" - "Да вот же он, вот". И показывает рукой на каменный дом с круглым верхом. А я-то думал, что все цирки деревянные и обязательно посреди площади стоят. Подхожу к этому дому - действительно, афиши висят. Только были они такие старые, так выцвели на солнце, что мое сердце будто обручом сдавило: почувствовал я недоброе. Три раза швейцар в галунах выгонял меня из передней, пока не разобрался, что Пепс и на самом деле писал мне письмо. А когда разобрался, так даже присвистнул: "Ищи ветра в поле! В Будапешт укатил твой негр. Езжай, догоняй". Я - на вокзал. То к одному пассажиру подойду, то к другому. Все расспрашиваю, как в Будапешт проехать. Пассажиры, конечно, смеются. А одна женщина - такая белолицая, в черной накидке - дала мне бублик и сказала, чтоб я в больницу шел. В больницу я, конечно, не пошел, а бублик съел: очень голодный был. Съел и опять пошел в цирк, к швейцару. Может, думал, хоть он расскажет, как в Будапешт проехать. Он и рассказал. "Во-первых, - говорит, - Будапешт за границей, а за границу ездят только господа да актеры. Во-вторых, там по-русски не понимают". - "Что ж, - говорю, - я по-ихнему научусь. Мне бы только доехать". А он мне: "Да пойми ж ты, голова садовая, с этим Будапештом мы сейчас воюем. Через фронт, что ли, поедешь!" И тут я понял окончательно, что Пепса мне не найти, что я один на всем свете... Ночевал я где-то на Подоле, в заброшенной лавке, - продолжал Артемка, прокашлявшись, - а утром побрел назад, в свой город, к своей будке. Последний гривенник истратил еще перед Киевом, а тут, будто назло, так есть хотелось, что хоть забор грызи. Что делать? Просить? Совестно. Правда, в жестяной коробке, в самом глубоком кармашке бу

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования