Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детская литература
   Обучающая, развивающая литература, стихи, сказки
      Василенко И.. Рассказы о Артемке -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  -
авнялся и, хоть узнал нас, все-таки спросил пароль и сказал отзыв. Мы прошли дальше. Вспомнив, о чем только что рассказывала Таня, я сказал: - Какую надо силу иметь, чтоб убить кулаком! Это ж великаном надо быть. - А он и есть великан, - ответила Таня. - Страшный? - Ни чуточки. Даже симпатичный. - А на шахте он давно? - спросил я. - С революции, - сказала Таня. - А до этого где был? - До того в какой-то Филадельфии, что ли. В Америке, словом. У командира я застал всех взводных. Наклонившись над столом и шумно дыша, они смотрели на карту. Карта была вся в синих черточках. Командир водил по ней карандашом, что-то объяснял и ставил квадратики. Заметив меня, он строго спросил: - В Щербиновке две рощи? - Две, - ответил я. - Вот то-то, что две. А ты сказал: "Орудие в роще". А в какой - не сказал. - В той, что в сторону хутора Сигиды. - Значит, в северной. Так и надо было сказать: в северной. Мне стало страшно, и я даже весь вспотел при мысли, какая бы случилась беда, если б мы спутали рощи. Следующей ночью, получив от командира задание, я опять отправился в Щербиновку. Еще и солнце не взошло, а я уже ходил по майдану и оглядывал возы. Возов было много: с капустой, с сеном, с душистыми дынями. Не было только тех, которых я ждал. Но вот в переулке послышался скрип, и на майдан въехала арба с рябыми арбузами. Рядом с арбой шли два крестьянина с батогами в руках, а поверх арбузов сидела молоденькая дивчина и кричала на быков: - Цоб!.. Цоб!.. А щоб вас... Цоб!.. - Цоб!.. Цоб!.. - басом вторили ей крестьяне. Быков распрягли. Они тотчас легли и принялись за свою жвачку, глядя в пространство большими печальными глазами. - Почем кавуны? - приценился я. - А яки у вас гроши? - предусмотрительно осведомился длинный крестьянин с китайскими усами. - Да хоть бы и керенки. Есть и царские. Крестьянин подумал и предложил: - На барахло сменяемо? - Можно, - согласился я. - А красненькие у вас есть? - Красненькие зараз будуть. Кум везе. - А синенькие? - И синенькие везуть. Пока мы так разговаривали, дивчина смотрела на меня, и глаза ее смеялись. Спустя немного показался воз с "красненькими", потом с "синенькими", потом с молодой кукурузой, потом опять с кавунами... День был базарный, и возы шли и шли. - Вы откуда? - спрашивали покупатели. - А с Кудряевки. - Так это ж рядом с Припекином. Правда, что там красные? - Да боже ж мий, де воны, ти красные! Булы, а зараз немае. Кудысь пошлы. Около одного воза стоял парень с придурковатым лицом и зазывал сновавших по базару офицеров: - Ваши благородия, купуйте кавуны. Це ж не кавуны, це мед. Господын повковнык, - хватал он за рукав безусого юнца-прапорщика, - чи у вас повылазыло! Берыть же кавуны! Увидя меня, парень чуть заметно подмигнул. Я ходил от воза к возу и с беспокойством всматривался, не высовывается ли где из-под арбузов или кукурузы дуло винтовки. Но нет, все было припрятано как следует. "Крестьяне" торговали, покупали тут же самогон и - цоб, цоб! - тянулись к заезжему двору. Там уже частила гармошка. В кругу, упершись кулачками в бока и дробно стуча каблучками, дивчина, что приехала на возу с арбузами, задорно пела: И спидныця в мэнэ е, Сватай мэнэ, Сэмэнэ!.. "Придурковатый" парень носился вокруг нее вприсядку. Тут же стоял длинный крестьянин. Пуская слезы и растирая их на морщинистом лице кулаком, он умиленно говорил: - Та шо ж воно за диты!.. Та це ж не диты, це ж ангелочки божи, нехай им бис!.. А ну, выпьемо ще по стопци... А ночью в северной рощице вдруг загрохотало. Точно эхо, грохот отозвался на околице, где стояли два пулемета. В разных местах заполыхали пожары. Поднялась беспорядочная стрельба: белые выскакивали полураздетые из хат и палили куда попало. И тут из оврага к поселку с неистовым криком устремился весь наш отряд. Не прошло и часа, как белые были выбиты. Но утром, когда группа ребят проходила с Дукачевым через площадь, на колокольне оглушающе громко застучал пулемет. Мы бросились врассыпную. Двое остались лежать неподвижно, третий - Сережа Потоцкий - схватился руками за ногу и запрыгал на месте. Дукачев поднял бревно и ударил им по железной двери, что вела на колокольню. Бревно то поднималось, то падало, по за стуком пулемета ударов слышно не было, и мне казалось, будто оно колотит по железу беззвучно. Мы прижались к стенкам церкви. Не рискуя выйти из "мертвого" пространства, партизаны поднимали винтовки вертикально и стреляли вверх. Пули задевали карнизы, и битый кирпич падал нам на головы. Тогда от стены отделился какой-то парень с чугунным котелком вместо каски на голове и, не пригибаясь, с колена стал посылать на колокольню пулю за пулей. На короткую минуту пулемет умолк, но потом опять застрочил, и перед парнем, в пяти-семи шагах от него, частыми вспышками задымилась пыль. - Прижмись!.. Прижмись!.. - кричали от стенки. - Артемка, прижмись!.. - закричал и я, узнав под чугунным котелком своего друга. Еще трое отбежали от стены, растянулись на булыжниках и принялись стрелять по колокольне. И вдруг из переулка показались белые. Полураздетые, кто без сапог, кто в ночной рубашке, они шли сомкнутым строем, со штыками наперевес, с бледными лицами и в предрассветном сумраке казались воскресшими мертвецами. Мы окаменели. Опять загрохотал пулемет. Но теперь из него бил не враг, а сам товарищ Дукачев. Несколько человек у белых упало, строй искривился, начал ломаться. Толстый офицер, шедший сбоку, сделал яростное лицо и истошным голосом провизжал: - Сомкни-ись!.. Строй сомкнулся, выпрямился, и колонна, не ускоряя шаг, не делая ни одного выстрела, двинулась прямо на нас. Это было нестерпимо страшно. Хотелось закричать и стремглав броситься бежать. И кто знает, не началась ли бы паника, если б из другой улицы не показался командир. Был он в распахнутой тужурке, с наганом в руке и тоже страшный. - Бе-ей их!.. - закричал командир сиплым, незнакомым мне голосом. На белых бросились с двух сторон; от церкви - мы, а с улицы - шахтеры, подоспевшие с командиром. Я помню только начало схватки: раздробленная пальба, вскинутые приклады, перекошенные лица, хряск, стон, сцепившиеся в пыли тела... Да помню еще тишину, которая наступила, когда все было кончено. АРТЕМКА ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ В Щербиновке нам оставаться было нельзя: после такого дела нас быстро обнаружили бы. Путая следы, кто пешком, кто на арбах, мы разбрелись в разные стороны, а неделю спустя, потные, запыленные, заросшие, опять собрались вместе. И даже не сразу в Припекине, а сначала в лесу, за поселком. Из Щербиновки мы вывезли тридцать шесть винтовок, много гранат и два пулемета. Но что мы еще вывезли из Щербиновки, наверно не вывез бы ни один партизанский отряд. В поселке было театральное помещение, вроде сарая, где играли заезжие актеры, со сценой, с занавесом, с декорацией, даже с суфлерской будкой. Увидя все это, Артемка побежал к командиру: - Дмитрий Дмитриевич, да неужто бросить все это добро? И добился того, что командир велел занавес снять и постелить на арбе под ранеными. А картонную декорацию Артемка уже своей волей разрезал на куски и уложил в другой арбе. Пока мы сидели в лесу, в Припекине побывали белые. Не найдя тут нас, они переночевали и ушли. Через два дня мы как ни в чем не бывало опять расположились в поселке. Теперь уже спектакль готовился по всем правилам: повесили занавес, из кусков картона соорудили "комнату"; даже мебель появилась в виде трех кресел и дивана, пожертвованных нам командиром из своего кабинета. Но вот беда: разбрелась часть исполнителей. Сережа Потоцкий ходил с костылем; Таня не отрывалась от раненых; кое-кто из поселковых ребят, испугавшись белых, убежал на соседние рудники. Артемка рыскал по поселку и уговаривал местных девушек вступить в драмкружок. Он взывал к их сознательности и обещал славу. Не меньшую энергию развивал и Ванюшка Брындин. А Труба даже наливал Сереже в миску двойные порции, лишь бы тот скорее поправлялся. Через короткое время спектакль был опять готов. На этот раз даже афиши расклеили по поселку. Правда, писал их Артемка на старых газетах; правда и то, что через час их уже содрали со стен на цигарки наши люди. Но все-таки афиши были. А спектакль опять не состоялся. Как заворожил его кто! Вот как получилось. Вернувшись в Припекино, я опять принялся за свое дело. Ходил я теперь не в Щербиновку, которая оставалась ничьей, а в Крепточевку, маленький городишко, занятый каким-то сводным отрядом из казаков и десятка то ли дроздовцев, то ли алексеевцев - короче, белых офицеров. Стояла она на пути Красной Армии и была у нас как бельмо на глазу. Нам до зарезу надо было знать не только количество штыков, сосредоточенных там, но и планы врага. А что я мог знать об этих планах! "Языка" нам достать не удавалось, а тех сведений, что я добывал, было недостаточно. Докладывая командиру, я видел, как темнело его лицо, и беспомощно умолкал. - Ну хорошо, - сказал однажды командир, сдерживаясь, чтоб не повысить голоса, - ты насчитал четыре "кольта". Так этих пулеметов они и не маскируют. А где укрытые? Ты знаешь, сколько беды принес нам с колокольни "максим", пока не захватил его Дукачев? - Знаю, - отвечал я угрюмо. - А что ж я мог сделать? Тут в разговор вмешался Дукачев: - Ничего он больше и не узнает, если будет только ходить да присматриваться. Надо своих людей иметь там, прямо у них в середке. - В этом все и дело, - согласился командир. Вечером я сидел на сцене в пыльном кресле с золочеными ножками и жаловался Артемке на свою неудачливость. Артемка сидел напротив, тоже в кресле. Чуть в стороне, на диване, подогнув ноги к самому подбородку, лежал Труба и мирно сопел. С трех сторон нас окружала декорация, изображавшая комнату с цветными обоями, занавес был опущен, на ящике потрескивал фитилек в блюдце с постным маслом. Честное слово, здесь было так же уютно, как и в настоящей комнате. Но я был удручен разговором с командиром и ничего не замечал. - Надо что-то придумать, надо что-то придумать, - повторял я. - Нарядиться кадетом разве? - Нет, у тебя это не выйдет. - Не выйдет, - уныло сказал я. - А без этого как к ним проникнешь? Они даже в свой театр без записки не пропускают. - А у них разве есть театр? - А как же! Есть. Только актеры неспособные, ничего не получается. - Постой, постой! - заволновался Артемка. - Ну-ка, расскажи: какой театр? Какие актеры? - Да солдаты. И я рассказал, что знал. Сидел я в скверике на скамейке, а по дорожке мимо меня ходил парень с лычками на погонах. Он заглядывал в тетрадочку и все твердил: "О, ваше превосходительство, доблестный полководец, спаситель родины, пошлите меня на ратный подвиг против красных башибузуков". Твердил, твердил, потом сел рядом со мной, вздохнул и даже глаза прикрыл. "Что с вами?" - спросил я. Он глянул на меня раз, другой - и рассказал. "Завелся, - говорит, - у нас при штабе поручик по фамилии Потяжкин. Чудной такой: вроде поэта, только страшный ругатель. Написал он пьесу, построил в казарме сцену с занавесом и назвал ту казарму "Комедия". Ему удовольствие, а солдатам, которых он в актеры определил, мука. Он их и стихами и крепким словом, а толку нету". Рассказал, потом вскочил и опять принялся за свое: "О, ваше превосходительство, доблестный полководец, спаситель родины..." - Костя! - схватил Артемка меня за руку. - Да чего ж ты молчал!.. Пойдем к командиру. Мы ж такое сотворим!.. - Постой, - уперся я. - Успеем к командиру. Говори толком, что сотворим. - Как - что? Мы с Трубой поступим в эту самую "Комедию" и будем тебе сведения передавать. - Чего-о? - Труба так повернулся, что под ним зарычали пружины. - К дьяволу в зубы? - А что с нами случится! Мы их обдурим! Ого, еще как! В тот же вечер все было обсуждено и решено. Требовалось лишь согласие Трубы. Он долго думал, сопел, кряхтел, но потом сунул свой поварской колпак под диван и с отчаянием сказал: - Пропадать так пропадать!.. Мы сейчас же отправились к командиру. Последние минуты мы провели в нашей картонной комнате, при свете коптилки, в задушевном разговоре. С нами была и Таня, разрешившая себе по такому важному случаю отлучиться на часок от раненых. Потонув в кресле, она неотрывно смотрела оттуда на Артемку испуганными глазами. - Ты не боишься? - шепнула она. - А ты не боялась, когда шла тогда открывать партизанам двери? - в свою очередь спросил Артемка. - Боялась, - откровенно призналась Таня. - Даже ноги дрожали. - А все ж таки пошла? - Пошла, конечно. - Ну и я пойду. Таня вздохнула. - Хоть бы уж скорей побили их всех! - Когда белых побьют, Совнарком декрет специальный издаст, - неожиданно вмешался в разговор Труба; - все театры строить только из мрамора, а антрепренерам - по шее. Я знаю. - Верно! - поддержал Артемка. Почему-то всем нам стало весело. Перебивая друг друга, мы заговорили все вместе, и все, даже Труба, беспричинно смеялись. Пришел командир. Застав нас в отличном настроении, он и сам повеселел. - Эх, - сказал он, запросто усаживаясь между нами и обнимая Артемку за плечи, - так и не удалось нам потолковать, вспомнить старое. Никогда в жизни чай не был такой вкусный, как тогда, в твоей будке. Артемку и Трубу мы провожали за террикон. По дороге командир рассказывал о своей подпольной работе, о том, как шел он на штурм Зимнего, как встретился в Смольном с Лениным и как Владимир Ильич пожурил его, что он, раненый, пришел охранять дворец, Мы слушали притихшие, присмиревшие. У оврага все остановились. - Скоро в Москве откроется Съезд союзов рабочей молодежи, - сказал командир. - Надо и Нам создать тут свою молодежную организацию. Вот сколько уже вас. Да какие! Гляди, и делегата пошлем на съезд. А что? Пошле-ем! Стали прощаться. Таня поколебалась и, вскинув Артемке на плечи руки, поцеловала его. Когда очередь пожать Артемке руку дошла до меня, он вынул из-под рубашки что-то завернутое в тряпочку и протянул мне. - Спрячь, - сказал он тихонько, - а то как бы беляки не отобрали. Мы расстались. Была луна, и я еще долго видел две фигуры, шагающие вдоль оврага. Я вернулся в нашу бумажную комнату, зажег коптилку и развернул тряпочку: в ней лежали часы с искристым циферблатом, маленький бумажник из мягкой желтой кожи и золотистая парча. Сверток я зарыл в землю, под сценой. У БЕЛЫХ Вот что я потом узнал. До рассвета Артемке с Трубой удавалось избегать всяких встреч, по утром, когда вдали показался серый, мрачный корпус Крепточевского литейного завода, из-за куста сначала высунулась сонная физиономия, а потом заблестел погон. - Ох!.. - тихонько вырвалось у Трубы. Но тут же лицо его приняло умильно-радостное выражение. Он истово перекрестился и с облегчением сказал: - Слава тебе, царица небесная: свои! - Свои и есть! - подхватил Артемка. - А я что говорил? - Ты, конечно, говорил, да все как-то сомнительно было. Ну, слава тебе, господи!.. Офицер прищурился: - Кто такие? - Актеры мы, господин подпоручик, - снимая кепку и кланяясь, сказал Труба. - Из Харькова в Енакиево пробирались, да под Щербиновкой на красных напоролись. Еле ноги унесли. - Документы есть? - Какие документы! Слава господу, душа в теле осталась. Вот только и удалось спрятать. - Труба засунул два пальца в прореху между подкладкой и верхом пиджака и вытащил вчетверо сложенный листок бумаги. - "Подсвичення", - прочитал офицер и с любопытством спросил: - Что такое "подсвичення"? - Удостоверение. По-украински это, господин подпоручик. - А-а... - сказал офицер. Он покосился на кусты: - Пономарев! Из кустов вылез казак. - Отведи этих шерамыжников к поручику Потяжкину. Скажи, подпоручик Иголкин прислал. - Он что-то пошептал казаку и опять повернулся к Трубе: - Вы что ж, в балаганах представляете? - Да уж, конечно, не в императорских театрах, - вздохнул Труба. - Где придется. И на улице случалось. - Он вобрал в себя воздух и загрохотал в самое ухо офицера: Жил-был король когда-то.. - Ого!.. - сказал офицер, отшатываясь. ...Полчаса спустя Артемка и Труба уже сидели в скверике и ждали поручика Потяжкина. По скверику ходил с тетрадкой в руке тот же писарь и с отчаянием повторял: "О, ваше превосходительство, доблестный полководец, спаситель родины, пошлите меня на ратный подвиг против красных башибузуков". - Служивый, - поманил Труба писаря пальцем, - не скажешь, где тут поручик Потяжкин обретается? Пошел казак искать и пропал. - А он еще спит. Вчера ездил в Марьевку мужиков сечь, так поздно вернулся. Труба побледнел: - А он и сечет? - А то как же! - удивился нашей неосведомленности писарь. - И марьевских посек, и тузловских, и каменских. Подождите, он и вас высечет. - Шалишь, братец, - сказал Труба неуверенно. - Мы актеры. Писарь безнадежно махнул рукой: - Он и актеров сечет. - Актер актеру рознь, - не сдавался Труба. - Таких, как ты, и я бы высек; не берись не за свое дело. - "Не берись"! - обиженно шмыгнул писарь носом. - Кто бы это взялся за такое дело, если б не приказ! - Лицо его вдруг вытянулось. - Вон он идет. Побегу в театр - сейчас начнется. По скверу в сопровождении казака, с папкой под мышкой, шел худой, сутулый офицер. Выражение его лица с мутно-голубыми заспанными глазами было такое, будто он принюхивался к чему-то дурно пахнущему. Труба снял кепку и церемонно поклонился: - Господин поручик, разрешите представиться: Матвей Труба, оперно-драматический актер. А это - Артемий Загоруйко, - сделал он широкий жест в сторону Артемки. - Прибыли в ваше распоряжение по рекомендации подпоручика Иголкина. Имели вполне приличный вид, да под Щербиновкой красные архаровцы обчистили. - Чего-чего? - скороговоркой сказал офицер и брезгливо потянул носом воздух. - Ваш подпоручик Булавкин много на себя берет, да-с. Чтоб рекомендовать, надо разбираться в искусстве, а подпоручику Шпилькину больше по сердцу супруга здешнего аптекаря, чем Мельпомена. Так ему от меня и скажите. - Святая истина, - подтвердил Труба. - Я тоже заметил: в искусстве подпоручик Наперстков ни бельмеса не смыслит. - То-то вот. Поручик сел на садовую скамейку, повернул как-то по-птичьи голову и сбоку, одним глазом, уставился на Артемкин башмак. Так он сидел, наверно, минут пять. Потом вздохнул, вынул из кармана кителя пузырек и отсыпал из него на ноготь большого пальца белого порошка. - Да, жизнь... - шепнул он, с шумом втянул носом порошок и опять задумался. Он сидел с полуприкрытыми глазами и точно прислушивался, что у него делается внутри. - Вздор, - прошептал он опять. - Расцветают лопухи, поют птицы-петухи. - И выругался. Артемка и Труба стояли перед ним и ждали. Поручик открыл глаза. Теперь они возбужденно блестели. Да и все лицо порозовело, оживилось. - Впрочем, подпоручик Иголкин весьма приятный человек. Большой джентльмен, да. Всегда выручит друга. Хорошо, я вас испытаю. - Он внимательно осмотрел Артемку. - Вы, Запеканкин, будете играть большевистского комиссара... Не возражайте. Я лучше знаю ваше амплуа.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования