Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Детективы. Боевики. Триллеры
   Детектив
      Бородин Леонид. Женщина и море -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  -
Леонид Бородин /Женщина в море/ Море действует на меня атеистически, и с этим ничего не поделаешь. Мне не нравится такое воздей- ствие, мне бы хотелось обратного, мне бы хотелось. чтобы в душе рождался восторг - источник возвы- шенных чувств, или на худший случай ужас - так тоже душа бывает ближе к божественному вдохнове- нию, но ничего подобного; в душе моей тоска, близ- кая к цинизму, самому бесплодному состоянию чувств, и я в отчаянии от безуспешности настроить себя хотя бы на романтический лад, в том был бы прок, но нет прока от моего добросовестного созерца- ния моря, и я холодно говорю себе, что вот ее сколько, этой мертвой стихии, из которой, по моему воображению, никак не может родиться Афродита, а тридцать три богатыря и триста богатырей могут утонуть, исчезнуть в ней, но никак не возникнуть из нее. Чудовище, задушившее Лаокоона с сыновьями,- вот это уже ближе к моему воображению. Из этой, тупо хлещущей о берег материи может возникнуть, явиться какой-нибудь ихтиозавр или циклоп, то есть непременно нечто чудовищное по форме и нелепое по содержанию, поскольку нелепо само существование столь огромной однородной массы материи, имити- рующей бытие, а в действительности имеющей быть всего лишь средой обитания для кого-то, кто мог бы при других условиях быть чем-то иным, возможно, При всем том, странно! я не боюсь моря, я его совершенно не боюсь. Увы, я очень немолод, если не сказать печальнее, да, я немолод, и у меня нет ни сил, ни времени на искушения, коими полны мои чувства, когда смотрю на море. Слишком поздно свела меня судьба с морем, даже не свела, а так, провела около . . . С пирса я кидаюсь в волны, плыву под водой, выныриваю, выплевываю горько-соленую воду, рас- кидываю руки и лежу на воде, а волны что-то проде- лывают со мной: голова - ноги, голова - ноги, но я не могу утонуть, я не верю, что могу утонуть; пусть не омулевую бочку, пусть что-нибудь посущественней, и я пошел бы от берега в самое сердце, в самое нутро, в безграничную бессмыслицу этого неземного бытия. чтобы вокруг меня был круг, а я в центре круга. и пусть бы оно убивало меня, оно, море, убивало бы, а я не умирал... Я боюсь змей и вздрагиваю от паука на подушке. но чем выше волны, тем наглее я чувствую себя по и отношению к морю, этому вековому, профессиональ- ному убийце, а наглость моя - это нечто ответное на вызов стихии, и вдруг понимаю я всех моряков и мо- репроходцев и догадываюсь, что, кроме жажды новых земель и прочих реальных оснований, руководило ими еще и чувство дерзости, которое от гордости и совер- шенно без Бога. Это потом опытом постигается страх, и как всякий страх перед смертью, морской страх справедливо апеллирует к Богу, и тогда, лишь тогда запускается в глубины Посейдон... Вот оно плещется у моих ног, пенится, вздыблива- ется, расползается, но все это лишь имитация бы- тия. Море столь же безынициативно, как скала, как камень, как самый ничтожный камешек на дне. Ветер треплет водную стихию, как хочет или как может, в сущности, это все равно, что пинать ногами дохлую кошку... Но отчего же печаль, когда пытаешься считать волны, сравнивать их или берешь в руки обкатанный волнами камень и представляешь ту глы- бу времени, что понадобилась для его обкатки? Я, говорящий это, пишущий это, вот таким обра- зом думающий, сопоставляющий себя, искорку нич- тожную, с вечностью этой колыхающейся мертвечи- мы, разве могу я не оскорбиться несправедливостью, что хлещет меня по глазам, иглой вонзается в сердце, обесценивая самое ценное во мне - мою мысль! Море действует на меня атеистически, а я хочу сопротивляться его воздействию, я говорю, что вре- мя - это только мне присущая категория, я гово- рю, что время - это способ существования мысли, только мысли, но не материи, у материи вообще нет существования, ибо материя не субстанция, а функ- ция, как, к примеру, движение моей руки не суще- ствует само по себе, это лишь функция руки... Про- должая думать таким образом, я готов стать обьек- тивным идеалистом, субъективным идеалистом, геге- льянцем, берклианцем, самым последним солипси- стом, пусть даже обзовут меня еще страшнее и непо- нятнее, на все готов, лишь бы не унижаться перед мертвечиной, которая переживет и меня, и мою мысль, и мысли всех мыслящих и мысливших, если признать за материей существование. Не признаю! Да здравствует мир как комплекс моих ощущений! Да здравствует вторичность материи и первичность меня! Раскаленный шар опускается в воду, но возмуще- ния стихии не происходит; красный от накала шар касается моря и затем начинает медленно погружать- ся в него, и я знаю, догадываюсь: шар не бесчувствен к погружению... В нескольких шагах от меня в воду входит женщи- на, .в закатных отблесках она почти красная, а мед- ная, это уж точно. Вот ее ноги коснулись воды, и губы чуть дрогнули; каждый мужчина знает это движение женских губ, оно- пробуждение... Вода чуть выше колен, сладострастная улыбка рождается на лице женщины, она играет с соблазном в поддав- ки... Вода выше, все тело ее сладко напрягается, мне стыдно и неприятно смотреть на нее, но совсем невоз- можно отвернуться, я присутствую при извраще- нии- живое совокупляется с мертвым... На лице женщины блаженство, для нее сейчас в мире только она и море, даже я, всего лишь в нескольких метрах болтающийся на воде и подсматривающий ее страсть, я для нее не существую как живой, я для нее не свидетель. Вода коснулась груди, взметнулись руки, упали за голову, глаза закрыты, на лице истома... Кошка! Это я кричу-шепчу в злобе и ныряю под воду, глубоко, к самому дну, и, запрокинув голову, вижу проплывающей надо мной ту, что только что отдалась морю... Обычные плавательные движения рук и ног со дна кажутся продолжением ее чувств, что были мной подсмотрены. Они непристойны... Мне бы испугать ее, дернуть за ногу... Не забывайтесь, гражданка, ведите себя прилично в общественном месте! Но мне не двадцать, и за то, что она напомнила мне о моих недвадцати, я ненавижу ее, я всплываю и уплываю, не оборачиваясь. Раскаленный шар еще не исчез под водой, но уже исчезает, раскатывая в той стороне воистину ита- льянское небо. В России такого неба не бывает. Я видел подобное в заграничных фильмах и не верил в подлинность. Теперь верю. Но это не наше небо, хотя оно и прекрасно, потому что всегда жить под таким небом невозможно, под таким небом можно отдыхать, но можно ли работать, когда над тобой ослепительная и изнурительная голубизна да еще с сотнями оттенков? Шар почти погружен, лишь кусок каленой оболочки еще держится на поверхности моря, мгновение, и я уже не вижу его, но не вижу и женщины. Она только что была рядом, впрочем, рядом был я, а она была в море, там я ее и нахожу. Она далеко. Она вызывающе далеко. Я вижу ее головку, и эта головка удаляется от меня и от берега. Никаких плаватель- ных движений, море само несет ее куда-то, куда ему нужно, нужно морю и ей. Они в греховном сговоре. В конце концов это их личное дело. Но я встревожен, ведь она уже за буем, а это вызов. Мне же и в голову не пришло плыть так далеко. Женщина бросает вызов мне, еще в эпоху культа личности переплывшего Ан- гару, во времена волюнтаризма перемахнувшего через Лену в районе Усть-Кута... Правда, в годы застоя рек я не переплывал. Я в основном переезжал их в ваго- нах без окон, когда по изменившемуся эху колесного перестука догадываешься, что поезд идет по мосту, и пытаешься представить... впрочем, речь не об этом, а о том, что, хотя мне уже далеко не двадцать, но я все же не могу позволить какой-то греховоднице переплюнуть меня в смелости и потому плыву, снача- ла довольно быстро, затем медленно, потом совсем медленно, но все же заметно приближаясь к косматой головке, качающейся на волнах уже не зеленовато- голубых, как час назад, но серых и будто бы даже хмурых. Здесь, на юге, темнота наступает мгновенно, и я догадываюсь, что женщина надеется вернуться на берег потемну, чтобы никто ее не осудил, ведь берег опустеет к тому времени. Мне противно быть свидетелем, и все же я настигаю ее, она уже в десят- ке метров и не видит меня, не подозревает о моем существовании так близко... Вот она вскидывает руки нервно и сладострастно и погружается в воду полно- стью, даже руки исчезают. Ее нет долго, так долго, словно ее вообще не было. Как ни хочется проделать то же самое, воздерживаюсь, потому что устал, а она не устала, ее вес еще нет. И вдруг она выныривает совсем рядом, я ведь не стоял на месте, я плыл. Она не выныривает, а выпрыгивает чуть ли не по грудь, колотит по воде руками и хрипит дико неприлично, и погружается снова, и снова выбрасывается на вол- ну, кашляя и захлебываясь. Изумленный, но еще не потрясенный, я констатирую, что она, эта женщина, всего-навсего... тонет... Только этого мне не хватало, шепчу. Я попал в ловушку, спасти я ее не смогу, я не умею, она утопит меня, истеричка. Но и не спасать я не могу, я же рядом, совсем рядом, в двух взмахах рук, не спасти утопающего в такой близости от него равносильно убийству. Ее голова уже не курчавая, волосы прилипли к голове, теперь эта голова не похо- жа на женскую, и вес мои надежды на то, что волосы ее густы и крепки. Волна подбрасывает меня вверх, ее швыряет вниз, с высоты волны я протягиваю руку, хватаю или хватаюсь за мокрые волосы и в се- кунду этого действия успеваю с удоволетворением отметить, что волосы хороши, их даже можно на пол- оборота намотать на руку. Что-то происходит с наши- ми телами, рука моя странно выворачивается, лицо женщины в сантиметрах от моего. Она кашляет мне в глаза, и отчетливый запах винного перегара приво- дит меня в короткий шок. Так она просто пьяна! Судя по густоте перегара, по степени его омерзитель- ности, она заглотнула канистру коньяка или самогона с золотым корнем. "Козел!"- кричит она мне в лицо, бьет меня по лицу, точнее, по лбу так сильно, что я сам на мгнове- ние погружаюсь и успеваю нахлебаться морской соли, при том, конечно же, выпускаю из рук ее волосы. Я выныриваю, она погружается. Ее ноги в судорогах погружения стукаются о мои, я брезгливо отталки- ваюсь, но волна накидывает меня, и я ощущаю, что теперь сам почти топчусь на ней, тут же нога моя оказывается в хватке, я успеваю нырнуть сам и всплыть вместе с ней, уже утратившей разум, уже полуутопленницей. Но истерика или агония ее созна- ния продолжается, и она снова отталкивается от меня, только я теперь умнее, я же все понял, она - самоубийца. Волосы на затылке прочно в моей руке, рука вытянута, я выворачиваю ей голову подбород- ком к небу и, слава Богу, держусь сам на плаву. Такое возможно только на морс, в пресной воде нам обоим уже был бы конец... Она молотит руками по воде, хрипит, кажется, что горло ее вот-вот разорвется от дикого хрипа-кашля. "Что дальше?" - пытаюсь сообразить. До берега метров триста. Я недавно на море, но уже заметил: к берегу плыть всегда труднее. С ней мне не доплыть, мне с ней даже на плаву долго не продержаться. Я, конечно, не утону, я отпущу ее, прежде чем начну тонуть, я предчувствую, что поступлю так в опреде- ленный момент, когда мой личный инстинкт самосох- ранения заявит о себе. Становится тошно. "Пьяная шлюха!" - кричу несколько раз и, ка- жется, даже матерюсь. Отчаяния, однако же, испытать не успеваю. Я вижу моторку, шлепающую днищем по волнам, стремительно приближающуюся, слишком стреми- тельно. Боясь быть раздавленным, отпускаю женщи- ну и подаюсь в сторону... В лодке на меня нападет дрожь, стучу зубами, трясусь и стараюсь не смотреть, как два здоровенных парня мнут грудь утопленницы-самоубийцы, как она хрипит и плюется, стараюсь не смотреть, но вижу, потом*' что не могу отвернуться, все мое тело в судо- рожной тряске. О чем-то меня спрашивают, что-то отвечаю, но как только лодка втыкается в прибреж- ную гальку, выпрыгиваю и бегу к своей одежде. Не хватало, чтоб ее украли. Но, слава Богу, одежда на месте. . . Я согреваюсь резкими движениями. Я остаюсь у моря, уже почти невидимого, темнота сползла с гор и растворила в себе побережье, фонари бессильны против тьмы, их свет уныл, словно они понимают мизерность своих возможностей, лишь отблески их мечутся по хребтам волн, но сами волны теперь только в звуке, а звук отчетлив и требователен. Невидимое море умело имитирует существование. В сознание просятся штампы, дескать, некое чудище. ухающее и ахающее в темноте... но банальности толь- ко просятся на язык, к реализации же я их не допускаю и упрямо говорю себе, что и в темноте можно пинать дохлую кошку, а кому-то постороннему померещится нечто живое и мечущееся. Мертвечина, повторяю. Эта мертвечина недавно едва не убила меня и женщину, о которой я поначалу подумал совсем неверно. А женщина, кажется, красива. Не могу вспомнить лица, помню лишь судороги, гримасы, а все же дума- ется почему-то, что она красива, но красота эта должна быть порочной, существует же такое - штамп порочности на идеальной форме. Он, этот штамп, или след иногда неуловим, неопределим, но никакой косметикой его не скрыть... А впрочем, ну ее! Она осложнила мое и без того сложное отношение к морю, а только оно интересует меня сегодня. я должен определиться, я должен успокоиться, мне не нравится, что море меня волнует, ведь я заранее сказал себе, что не удивлюсь ему, потому что уди- вляться морю банально. Ему все удивляются. а истины не бывает у всех,- таким вот образом моя гордыня сражается за мою индивидуальность, при этом проигрывая много чаще, чем выигрывая. И вообще я раздражен. Причина раздражения - женщина в море. Невозможно перечеркнуть тот факт, что она собиралась умереть, а из неперечеркнутого факта следует, что в море я столкнулся с драмой, что больше всех моих собственных драм, а жизнь мне их подкидывала изрядно, но ни одна из них не поставила меня на грань жизни и смерти, и если иногда и поду- мывал о том, чтобы уйти, то уход этот мыслился лишь неким театральным действом, и потому не мог служить побуждением к действию. Всякий человек пуще прочего уважает свои траге- дии, от них ведет отсчет жизненного опыта, ими возвышается над окружением, которое видится через призму беды более благополучным и соответственно достойным панибратского снисхождения. Но сознательный выбор смерти - против этого не попрешь, но споткнешься в растерянности и снимешь шляпу в благоговении и почтительности. А решиться умереть в море, вот так, как она, медленно войти в него и отдаться ему, и раствориться в нем, и в тот момент, когда над головой распластыва- ется итальянское небо, когда багровый диск солнца, как в колыбель, опускается в море, когда оно, море, почти в истоме, когда только и можно понять его, как нечто живое и доброе, и вот именно тогда решиться на уход,- это ведь не просто необычно, это чрезвы- чайно. А то, что женщина была пьяна, - несуще- ственно, даже если она хроническая алкоголичка - и тогда несущественно, ведь она уплыла за буи, то есть за пределы социального, она решила исчезнуть без обнаружения, ведь случайность, что там же бол- тался и я, что нас заметили с проходящей лодки. Нет, теперь мне ясно, что если я не увижу этой женщины, это значит, перешагну через набитый ко- шелек, из всех возможных сравнений я выбираю это, наиболее пошлое, чтобы сохранить циничный оттенок в своем изумлении перед событием, где я как уча- стник на вторых ролях. Этим вечером, прощаясь с морем, я грожу ему пальцем, дескать, наша любовь впереди и мы еще разберемся на тот счет, что ты есть для меня. "Прощай, дохлая кошка ветров",- говорю угрюмо и угрожающе. Как только я заикаюсь старшей сестре, что хотел бы видеть женщину, которую вчера вечером привезли с пляжа, она мгновенно из официальной дамы превра- щается в своего человека. щедрит улыбками, уговари- вает меня посидеть минут пять вот здесь, вот в этом углу и подождать и почитать журнал "Здоровье", пока она пойдет и узнает у дежурного врача. Но не прохо- дит и пяти минут, как из-за угла ко мне спешит молодой человек спортивной наружности, и еще через минуту я заглядываю в служебное удостоверение сотрудника уголовного розыска. Симпатизирую я этим молодым сыщикам, они, как поджарые, сноровистые волки, пробуждают во мне тоже что-то вольчье, порою я даже испытываю по- требность вздыбиться загривком и рвануть по какому- нибудь следу, хотя бы по своему собственному, кого- то непременно догнать, пусть даже самого себя, и вцепиться в холку, и прижать к земле, а после небрежно отряхнуться и сказать: "Шутка!" Я чувствую в этих соколах удачи присутствие чего- то нечеловеческого, и вовсе не в дурном смысле слова, это всего лишь нечто, не присущее большинству и не сотворенное от Начал, но приобретенное и ставшее необходимым человечеству. Ей-Богу, я люблю сыщиков. Когда они идут не по моему следу. Но особенно приятно, это вот как сей- час. Здесь какая-то история, в которой я ни при чем, но он, молодой волк, этого еще не знает, и азартно раздувая ноздри, шуршит по ложному следу. Я вижу, как он напрягается для игры со мной, и мне черто- вски сложно удержаться от игры с ним, ведь как- никак, это его работа... Скоро все выясняется, и он смотрит на меня равнодушно, вяло предлагает мне расписаться в не- разглашении сведений предварительного следствия. Я не соглашаюсь и резонно настаиваю на обладании теми сведениями, кои мне не рекомендуется разгла- шать. После некоторого колебания он говорит мне, что арестована группа аферистов и мошенников, что интересующая меня женщина играла в этой группе одну из главных ролей, что узнав об арестах, она скрылась, и успев кое-кого предупредить, видимо, ре- шила покончить с собой. Поскольку она обладает большой информацией о действиях преступной груп- пы, допускается, что кто-либо из ее сообщников захо- чет узнать о ее состоянии, а возможно, и повлиять! известным образом на это состояние. - Жуткая история! - говорю я почтительно и добиваюсь цели, молодой сыщик снисходительно машет рукой, дескать, обычное дело. Я закидываю еще парочку простеньких червячков в зубы юного честолюбца, а затем слегка потягиваю за веревочку. - Как бы там ни было, а я все же спаситель, я так сказать, на блюдечке подал вам преступницу живой и потому имею моральное право на свидание с ней, хотя бы на несколько минут, хотя бы только затем, чтобы извиниться перед ней за свое безапелляцион- ное вмешательство в ее судьбу... Неожиданно он соглашается дать мне, как он гово- рит, "пятиминутку" с глазу на глаз, а я догадываюсь, что, если дело столь серьезно, как он мне намекает, третьи глаза в помещении каким-то способом, но бу- дут обеспечены. Я взволнован. Я не уверен в том, что поступаю правильно. Не уверен, что мне нужно ее видеть, а ей нужно ли видеть меня... Короче, порог палаты я пе- реступаю сомневающимся человеком. Палата вызывающе пуста, то есть, кроме койки и женщины, сидящей на ней, ничего. Впрочем, стул. Я здороваюсь и все еще не смотрю на нее, то есть я, конечно, вижу ее, но глаза мои бегают по голым стенам, по чисто выметенному полу, по окну с узорчатой решеткой... - Здравствуйте,- говорю и наконец смотрю на нее. Красивая. От тридцати до сорока - обычный диапазон возраста женщины, особо любящей жизнь. Ищу предположенную мной порочность в ее лице и, кажется, нахожу что-то в рисунке губ - жесткое, может быть, хищное, но так думать не хочется... Нет, объясняю ей, я не следователь, я, так ска- зать, ее спаситель. И теперь только смотрю ей в гла- за, не то серые, не то темно-голубые. - Ждете благодарности? - спрашивает спокой- ным, неприятным голосом. - Нет,- отвечаю.- Как раз наоборот. Жду про- клятий. - Считайте, что я их вам уже выдала. На ней больничный халат захлопнут по самое гор- ло. На кровати она сидит прямо, смотрит на меня равнодушно, но не гонит. - Какое сегодня море

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования