Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Алексеев Г.. Зеленые берега -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
Геннадий Алексеев Зеленые берега роман Искать мост и верить, что он есть - как же без моста? Найти мост и запрыгать от радости вот он, голубчик! Взойти на мост и стоять над рекою времени, изумляясь - до чего широка! Чиновник-то, конечно, он. Да, да, он способен на такое. Он и не на такое способен. Бог знает, на что он способен. Он способен на все. Это его фокусы. Он любит сбить с толку, ошарашить, привести в изумление, потрясти до основания, одурачить, околпачить, закружить, завертеть, заморочить голо- ву. Так и ждешь от него подвоха. Так и ждешь, что он выкинет что-нибудь этакое, что-нибудь непонятное, необъяснимое, невероятное, ставящее в ту- пик и повергающее в изумление. Я всегда его обожал. Я всегда им восторгался. Я всегда был от него без ума. Но я всегда слегка его побаивался и был настороже. Правда, ему удавалось порой усыпить мою бдительность и обвести меня вокруг пальца. Притворства ему не занимать. Стоило мне только слегка расслабиться, чуть-чуть зазеваться и развесить уши... О, сколько раз я терялся и блуждал среди его надменных колоннад! Сколько раз меня заманивали в тупики его приветливые с виду аркады! Сколько раз меня зачаровывали его горделивые, высоко вознесшиеся фронто- ны - убежища гипсовых, мраморных и бронзовых фигур, взирающих сверху на проходящих пешеходов и проносящиеся автомобили! А каналы! Их изгибы до- водили меня до изнеможения, почти до отчаянья (о, как они, однако, кра- сивы!), а их прямизна меня обезоруживала и подавляла (о, как она между тем убедительна!). Порою весь я трясся от неизъяснимой робости, глядя, как плещется мутная вода между безукоризненно прямых, неколебимых гра- нитных стен, решительно уходящих вдаль - на восток, на запад, на север, в дождь, в снег, в туман, в ничто. И, замирая от неясных, тревожных предчувствий, я шел по набережной туда - на восток, на запад, на север, и шаги мои грохотали в моих ушах. А фасады, бесчисленные фасады домов, выстроившиеся вдоль бесконечных улиц, плотно прижавшиеся друг к другу, вроде бы разные, но притом и очень похожие, вроде бы бесстрастные, но притом и беспокойные, вроде бы неподвижные, но притом и непрерывно шевелящиеся - приседающие, подпрыги- вающие, наклоняющиеся то вперед, то назад, норовящие стать боком к улице или укрыться в глубине квартала, вроде бы безмолвные, но притом и всегда говорящие что-то, бормочущие что-то, шепчущие что-то, изредка даже кри- чащие что-то (о нет, я не люблю крика!)! А темные, бездонные провалы подворотен! А зияющие, беззубые рты па- радных! И те и другие интригуют, задают загадки, скрывают какие-то тай- ны, секреты, вызывают смутные опасения, настораживают, но притом и ма- нят, влекут к себе неудержимо. А дворы! Сосредоточенные, сумеречные, пустынные, гулкие, будто бы дремлющие, но не спящие десятилетьями, напряженно чего-то ждущие, всегда чем-то недовольные, насупленные, с трудом сдерживающие беспричинное раздражение, почти всегда высокие и нередко страшно узкие, колодцеобраз- ные, трубообразные (поглядишь вверх - там, высоко-высоко, что-то голубе- ет, кажется небо), иногда же внезапно широкие, с подобием сквера посе- редке, с несколькими деревцами и кустиками, с площадками для спортивных и неспортивных игр, с будками частновладельческих гаражей, с баками для мусора, с какими-то сарайчиками, а иногда даже с голубятнями (все меньше в городе голубятников, все меньше!). А брандмауэры! О них я мог бы писать венки сонетов, элегии и эклоги, поэмы, романы в стихах, просто романы и целые эпопеи! Пожалуй, нет в городе ничего более волнующего, впечатляющего и возвы- шающего душу, чем эти голые, глухие, совершенно неприступные стены, ли- шенные выступов, ниш и окон, лишенные всего, на чем можно было бы оста- новить свой взгляд, превосходящие размерами и суровостью многие гранди- ознейшие постройки древности и невероятно загадочные в своей непомерной лапидарности и мощи! Их величие, их мужественная, угрюмая красота не поддаются никакому описанию. Я и не пытаюсь их описывать. Но, завидя брандмауэр, я всегда останавливаюсь и долго пребываю в неподвижности, потрясенный этим чудом цивилизации. Если же брандмауэров несколько, я могу стоять перед ними часами, и это меня нисколько не утомляет. Однажды я проторчал перед тремя великолепными стенами от полудня до заката солн- ца, следя, как изменялось их освещение, как падали на них тени, как по- том эти тени двигались, скользили, разрастались, удлинялись, сливались друг с другом, густели и мрачнели, как загорались и гасли рефлексы, как постепенно тускнели краски. Этих впечатлений мне хватило на неделю. Ког- да же она миновала, я бросился к другим брандмауэрам. Сам того не заме- чая, я стал изучать брандмауэры и узнал о них много такого, чего не зна- ет, быть может, никто. У этих каменных гигантов свои повадки, свои ра- дости и тревоги, своя амбиция, свое кирпичное самолюбие. В их жизни слу- чаются трагические минуты. Например, тогда, когда их начинают разрушать вместе с домом, которому они принадлежат, дабы воздвигнуть на освободив- шемся месте новое сооружение. Соседние брандмауэры пытаются помочь гиб- нущему собрату, но, увы, их усилия никогда не достигают цели, и обречен- ная стена все же рушится, падает на землю, раскалывается, разламывается, рассыпается на тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч кирпичных обломков, подымая пыльную тучу, которая взмывает к небесам и после долго оседает на землю, покрывая ее серой, мертвой пеленой, покрывая ее прахом поки- нувшего мир несчастного брандмауэра. Но случаются у этих удивительных стен и свои праздники. Например, когда их приводят в порядок - чистят пескоструйными аппаратами или красят. После этого они долго щеголяют своей опрятностью, яркостью или изысканностью колера и кажущейся моло- достью (увы, все брандмауэры уже в годах, все они старички - современное зодчество обходится без брандмауэров). А мосты! Мосты через те, беспокоящие меня, каналы, через малые и большие реки, которыми изрезан город, через улицы и железнодорожные пу- ти! Но о мостах этого города написано предостаточно, и я о них умолчу. Скажу только, что стоять на мосту - одно удовольствие. Стоять и смотреть сверху на то, что течет под мостом. Если это вода, то приятно наблюдать за водяными струями, следить, как они сталкиваются, сплетаются и распле- таются, завиваются в спирали и, покружившись на одном месте, устремляют- ся по течению, унося с собою мусор, а иногда и льдины, а иногда и чаек, покачивающихся на волнах. Приятно также и плюнуть в воду разок-другой. Плюнуть и долго следить, как плевок уплывает в неизвестность. Если это люди, то любопытно рассматривать их шапки, шляпы, кепки, платочки, бере- ты, фуражки, а также и их макушки, по обыкновению прикрытые волосами, но иногда и плешивые. Если же это машины, то забавно разглядывать их крыши и содержимое их открытых кузовов. Иногда в кузовах сидят пассажиры. Они смотрят снизу на мост и приветственно машут тебе рукой. Когда стоишь на мосту, когда находишься между двух берегов, когда ты не тут и не там, возникает щемящее чувство неопределенности, случайности и необязательности существования, чувство некоей промежуточности. Сзади с тобой уже распрощались. Впереди тебя еще не встречают. Где ты? И есть ли ты вообще? А если и есть, то не для того ли ты создан, чтобы стоять на мосту и плевать с моста в воду? И не есть ли вся жизнь наша лишь мост, переброшенный с берега на берег? Кому достался ручеек (перебежал по гнущимся, пляшущим доскам - и каюк), кому настоящая, но не слишком широкая речка, а кому и широченнейшая река (с середины и берегов не вид- но). Воздержусь я высказываться и об известных золоченых шпилях, столь тонких и изящных, что они порою почти незаметны, растворяясь в воздушных потоках. Когда низкие осенние облака почти возлежат на городских крышах, эти высокие иглы исчезают полностью, всякий раз вызывая некоторое опасе- ние у жителей - появятся ли они вновь? Вне всяких сомнений, это город был виновником случившегося! Это он искушал, соблазнял, испытывал! Это он увлекал меня в дали минувшего! Это он окружил меня призраками и водил вкруг меня хороводы теней! И однако... тени ли то были? И можно ли, можно ли обвинить город в злом умысле, в расчетливом, холодном коварстве? Какой ему был резон уст- раивать для меня этот спектакль, это фантастическое действо со многими актерами и статистами, с дорогостоящими декорациями и с уникальным рек- визитом? Правда, он всегда любил громоздить немыслимые фантасмагории. Правда, ему всегда нравилось подпустить туману в ясный божий день. Прав- да, из этого тумана он умел построить такое, что волосы становились ды- бом у людей впечатлительных и нервных. Но правда и то, что он приутих, постарел и остепенился, что нет у него былой прыти. Нет, город не виноват. Он оказался всего лишь свидетелем и невольным участником необъяснимых событий, причина которых навсегда, вероятно, ос- танется тайной, что, впрочем, и к лучшему. Все таинственное достойно уважения. Перед тайной нелишне склонить го- лову. Перед тайной не зазорно постоять на коленях. Приобщение к тайне - удел немногих. Служение тайне - поприще избранных. Пренебрежение тайной чревато бедой. Пытаюсь вспомнить - было ли предчувствие? Было ли предвестие, преду- ведомление? Был ли какой-нибудь знак, хоть какой-нибудь тончайший, дели- катнейший, еле видимый, еле слышимый, еле осязаемый, почти несуществую- щий намек? Был ли мне какой-нибудь голос, пусть невразумительный и нев- нятный? Было ли нечто предшествовавшее, какая-либо прелюдия, увертюра? Был ли, собственно, пролог? Или внезапно, сразу, откуда ни возьмись, как гром среди ясного неба и упало, и обрушилось, и навалилось это на меня? Пытаюсь вспомнить и не могу. Вроде бы за год до этого стало слегка посасывать под ложечкой по вече-рам, да и по утрам иногда... Вроде бы сердцебиения случались к тому же необъяснимые... А то и вот так еще бы- ло: иду по городу, бесцельно в общем-то, без нужды какой-то там иду, праздношатаюсь, но чудится мне почему-то, что цель у меня имеется, только она туманна и как бы позабыта мною - необычное какое-то ощущение. А может быть, это я сейчас уже придумал, потому что хочется мне, чтобы что-то перед этим было, потому что странно ведь, что вот так, без пред- чувствий, как гром среди ясного неба. А может быть, вся жизнь моя была к этому прелюдией, и все, что видел я, думал я и делал ранее в жизни, было подготовкой к этому самому, но я об этом не догадывался. Да и как мне было догадаться-то? Предчувствия и предвестия, вполне вероятно, что и не было ни малейше- го. Но ожидание, между прочим, было. Ожидание не то чтобы чуда, но че- го-то подобного чуду, почти равного чуду, с чудом соизмеримого. Оно поя- вилось у меня давно, чуть ли не в юности, чуть ли не в отрочестве. И примечательно, что оно было легким, бестревожным, безнатужным, подобным прозрачному, невидимому, но все же ощутимому облаку. Это облако окутыва- ло меня постоянно, как одежда, которую нельзя было снять. Да, ожидание было. Оно длилось. Оно оказалось долгим. И вот я дождался. * Глава первая * ГЛАВА ВТОРАЯ * ГЛАВА ТРЕТЬЯ * ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ * ГЛАВА ПЯТАЯ * ГЛАВА ШЕСТАЯ * ГЛАВА СЕДЬМАЯ * ГЛАВА ВОСЬМАЯ * ЭПИЛОГ * Содержание Глава первая Февральский вечер. Вагон электрички. Возвращаюсь с дачи. Дача моя расположена в местах живописных, но, увы, давно уже не безлюдных, хотя и весьма от города отдаленных. Зимой я люблю туда ездить в одиночестве. На лыжах я не катаюсь - упаси бог! Нет у меня к лыжам никакого пристрастия. Приезжаю. Растапливаю печку. Кипячу воду. Завариваю чай. Накрываю чайник ватным чехольчиком, чтобы лучше заварилось. Крошу батон на тарел- ку и выхожу на крыльцо кормить птиц. Они уже поджидают меня, рассевшись на ветвях ближних деревьев. Ставлю тарелку на снег и отхожу в сторону. Сначала к тарелке подлетают синицы. Потом их прогоняют сойки. После по- является дятел, а иногда и сорока. Убедившисъ в том, что крошки склева- ны, забираю тарелку и возвращаюсь в дом. Комната уже успела нагреться. Чай заварился. Ем привезенные с собою бутерброды, запивая их чаем. Са- жусь у печки, открываю дверцу, гляжу на догорающие поленья, на пробегаю- щий по ним зеленый огонек, слушаю их тихое потрескивание и размышляю о чем-нибудь не то чтобы возвышенном, но достаточно приятном и далеком от суетности будничного существования. Поленья постепенно угасают и умолка- ют, превращаясь в головешки. Гляжу на красные мерцающие угли и с наслаж- дением слушаю тишину. Это редкость теперь - тишина. Потом обратный путь на станцию. Заснеженная дорога. Заснеженные сосны. Белка, перебегающая дорогу. Собака сторожа, долго бегущая за мною следом, рыжая, тощая, всегда голодная собака сторожа ("Кормлю мало, чтобы злее была", - гово- рит сторож). Потом пустынная платформа, рельсы, зеленый огонь семафора. Электричка движется не спеша. За окном оранжево-багровый, исполосо- ванный темными лентами облаков, патетический закат (что-то ужасное слу- чилось на горизонте, что-то непоправимое там стряслось, что-то взорва- лось и теперь полыхает). На фоне заката, сопровождая электричку, летит ворона. Она тяжело машет растрепанными крыльями. В моей голове шевелятся некие мысли, некие мелкие и ленивые мысли. О даче - что пора уже красить дом. Об электричке - что еле тащится. О закате - что очень красив, хотя и тревожен. О вороне - долго ли она будет так лететь? Рядом со мною сидит дюжий мужик с красным, обветренным, ошпаренным морозом, плохо побритым, а точнее уже слегка заросшим, круглым лицом, в потертом, затасканном, грязно-желтом полушубке, в монументальных, высо- ких, черных валенках с огромными, какими-то доисторическими галошами и в серой кроличьей шапке с незавязанными, смешно торчащими в стороны ушами. У его ног на полу стоит обитый железом сундучок с широким брезентовым ремнем. К сундучку прислонено некое орудие, напоминающее большой колово- рот и, видимо, предназначенное для просверливания во льду лунок, необхо- димых при подледном лове окуней. От мужика несет бормотухой, чесноком, дешевыми сигаретами и еще чем-то рыбацким. Он дремлет. Голова его ежеми- нутно падает на грудь, и он ежеминутно вздрагивает, просыпаясь, чтобы, поглядев осоловело в пространство, снова заснуть на минуту, а после сно- ва проснуться. Напротив меня на лавке две женщины - старая и молодая. Старая вся об- мотана какими-то платками и восседает неподвижно, с деревянным, ничего не выражающим ликом, держа на коленях корзинку, тоже обвязанную каки- ми-то тряпками. А молодая ничего себе девица - миленькая, с чистым личи- ком, в меру накрашенная и напудренная, в коричневой дубленке, в ондатро- вой мужского фасона шапке, в коричневых же, явно заграничных, модных са- пожках. Она читает книжку и иногда улыбается прочитанному. Книжка ей нравится. Сумерки густеют. Закат становится фиолетовым. За окном уже городская окраина. Мелькают громады башенных домов, ажурные опоры высоковольтных линий, трубы электростанций, еще какие-то трубы, еще какие-то решетчатые башни, еще что-то непонятное, уплывающее назад, в темень наползающей на город долгой зимней ночи. В вагоне зажигается свет. Миловидная девица не отрывается от книги. Обмотанная тетка, слегка наклонившись, поворачивает голову к окну. Поезд подходит к вокзалу, и ее, вероятно, заботит предс- тоящая пересадка на другой вид транспорта. За теткиной нелепо укутанной, бесформеннай фигурой я замечаю женщину, которая сидит на соседней ска- мейке спиной ко мне. Видна голова женщины, видны ее плечи. Волосы у нее темно-русые с золотистым отливом, пышные, вроде бы подвитые. Они собраны на затылке в узел и слегка приспущены на виски. Узел же спрятан под ма- ленькой плоской собольей шапочкой с каким-то искусственным, приколотым сбоку цветочком. Шея женщины охвачена узким, стоячим, собольим же ворот- ником. И шапочка, и воротник, и приподнятые плечи черного суконного пальто - все это вопиюще несовременно. Все это откуда-то оттуда, из са- мого начала нашего неблагополучного века, коварно сулившего в ту пору человечеству покой, уют и благополучие. Однако у незнакомки отличное чувство стиля! Как хорошо все подобрано! Как все безошибочно и гармонично! Какие точные линии и формы! Какая эле- гантностъ! Какой артистизм! И как это мне близко, понятно! Как это меня волнует! Эпоха модерна и символизма. Эпоха великих дерзаний и великих талан- тов! Эпоха шедевров искусства и прекрасных, загадочных женщин! Ах, черт, как это меня волнует! Я погружаюсь в прошлое. Я уже где-то там, в девятьсот третьем или в девятьсот шестом году. Я уже выпал из современности. Я уже не в элект- ричке, а в старом пригородном поезде, который, пыхтя и отдуваясь, тащит смешной, допотопный паровичок. И от волнения у меня немножко кружится голова, немножко шумит в ушах и легонько подрагивают колени. Откуда же взялась эта утонченная любительница старины? Почему я раньше ее не заметил? Целый час просидел поблизости от нее, не ощущая ее присутствия! Она небось недавно вошла в вагон. Вошла, села и сидит тихо- хонько - смотрит в окно. Смотрит и о чем-то думает, и не шевелится, и не поворачивает головы. Любопытно, какое у нее лицо. Тоже в стиле модерн? Но ведь никто же не садился при мне на соседнюю скамью! Я не спал, я бы увидел! Я не мог не увидеть! И даже в вагон-то никто не входил! Или я все же вздремнул немножко, сам того не поняв? Или я слишком увлекся за- катом и этой вороной? Женщины явно не было, и вдруг она появилась! Возникла внезапно, неж- данно, чудесным, сверхъестественным образом из этих сумерек за окном, из остатков душераздирающего заката, из уже загорающихся огней вечернего города, из одинаковых параллелепипедов новых, аккуратно расставленных в чистом поле домов, из проплывшего над вагоном виадука, из голых каркасов зимних деревьев с черными кляксами грачиных гнезд? Или из душного, спер- того вагонного воздуха, в котором смешались дыхания многих усталых, спя- щих в неловких позах или томящихся от вагонной скуки пассажиров? Откуда, откуда она взялась, в своей собольей шапочке и с этой причес- кой, которую нынче можно увидеть лишь на экране кино или на старых, выц- ветших фотографиях в семейном альбоме с жеманными перламутровыми японка- ми на чернолаковой массивной крышке? Тетка между тем выпрямляется, и загадочное видение исчезает. Элект- ричка сбавляет скорость. За окном в сгустившемся мраке двигаются знако- мые станционные постройки: тепловозные депо, будки диспетчеров, какие-то неказистые кирпичные зданьица неизвестного назначения, какие-то большие железные баки. Мелькают окна пустой, отдыхающей на соседних путях элект- рички, точно такой же, как наша, но внутри не освещенной и потому мерт- вой на вид. Я слегка перемещаюсь вбок, ощутив локтем мощное тело ловца доверчивых окуней и надеясь увидеть соболий мех. Но соболь за теткиной головой не обнаруживается. За теткиной головой только окно, в котором все еще дви- гаются вагоны пустого, неживого поезда и мельтешат огни привокзальных кварталов. Для верности я привстаю и, не стесняясь, заглядываю за тетку. Там пустота. Тогда я подымаюсь во весь рост и обшариваю глазами вагон. Пассажиры снимают с полок сумки и пакеты. Кто-то уже спешит к дверям. Соболей нигде не видно. Прозевал! Разиня! Размазня! Недотепа! Опять прозевал! Не заметил, как вошла и как вышла. Но какова, однако! Будто тень! Будто призрак бесплот- ный! Хочет - возникает, хочет - исчезает с легкостью необычайной! Инте- ресно, красива ли? Стройна

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования