Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Булошник Никита. Очищение -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  -
Никита Булошник Очищение То были дни, когда я познал, что значит: страдать; что значит: стыдиться; что значит: отчаяться. Пьер Абеляр Это - рассказ о последних днях моего детства. Это - правдивая история. Не потому, что все было именно так, как я расскажу, а потому, что могло быть именно так. Я написал то, что помню, а помню я далеко не все. Память - штука ненадежная. Что-то помнишь, как кадры хроники: четко, однозначно, в мельчайших деталях - что-то размыто - или не помнишь вовсе. Но это и не важно. Я помню свои мысли и чувства, которые важнее любых фактов, ради которых я снова и снова возвращаюсь к этому лету. Потому что лето изменило меня навсегда, и я не уверен, что эти перемены - к лучшему... ...Я помню тот день так хорошо, как будто он все еще продолжается... Был май, цвела черемуха, а я считал дни до лета. Вставать по утрам становилось все труднее, делать уроки все тяжелее,и я был подобен бегуну, который чувствует усталость и начинает задыхаться на последних метрах дистанции, когда, увидев красную ленточку, он подсознательно расслабляется и думает о том, что будет после финиша. Отдохнуть за вечер не удавалось, но каждая минута перед телевизором казалась глотком воды среди бесконечной пустыни. В тот день я не смотрел ничего конкретно - бесцельно переключал каналы. Мелькнувшее на экране лицо показалось знакомым. Неприятно знакомым. Я напрягся, пытаясь вспомнить, но в следующую секунду бодрый голос ведущего опередил мою память. Тот жизнерадостно пообещал телезрителям, что после рекламы они увидят интервью с "самым страшным маньяком постперестроечной России". Этого оказалось достаточно - я почувствовал мелкую дрожь. У меня заныли суставы. Я очень хорошо помнил Волкова - и очень боялся его. Тогда, шесть лет назад, когда его поймали, он признался в том, что убил восемнадцать подростков. Потом сняли жуткую документалку, где гражданин Волков спокойно, даже как-то отрешенно, рассказывал перед камерой, как подстерегал подростков в посадках. Как душил их. Как насиловал их - живых или мертвых. Как резал их на части - мертвых или живых. Как ел их. Показывали фотографии трупов, отрытых по указаниям Волкова, записи следственных экспериментов... ...Он очень боялся смерти. Его приговорили к расстрелу. После вынесения приговора он пообещал: "Я еще вернусь". Это выглядело пустой бравадой, неумелой попыткой соответствовать киношному образу умного и безжалостного убийцы. И все равно было страшно. Но я был уверен, что его расстреляли. И забыл о нем. Но он жив. Сидит в тюрьме на Севере. Не работает - гуляет, думает о смысле жизни. Читает Достоевского. Мне захотелось крикнуть: "Почему?!!". Ведущий объяснил. Совет Европы. Мараторий. Пожизненное заключение. Мысли беспорядочно вертелись в моей голове. Я что было сил сжал зубы - но боли не почувствовал. Лишь ненависть. И страх. В ту ночь я не спал почти до утра. Ураган мыслей не то чтобы утих - они приобрели некоторую направленность, упорядоченность. Я думал о родственниках жертв - каково им видеть убийцу, осознавать, что теперь они будут кормить и одевать его всю жизнь. Думал о жертвах-подростках - таких же как я. Медленно, засыпая, думал о несправедливости жизни. Постепенно начала выкристаллизовываться идея... Я почти видел белые громады букв: "Я ДОЛЖЕН УБИТЬ ВОЛКОВА.". Охваченный каким-то странным возбуждением, я дрожал от страха, но уже почти не сомневался, что сделаю это. Я знал, что весенней ночью и не такое придет в голову. Обычно по утрам я лишь поражаюсь фантастичности очередной мечты. Но на следующее после той странной ночи утро я даже не вспомнил о своей безумной идее - она так и осталась неразвенчанной где-то глубоко у меня в мозгу. Но потом, о чем бы я ни думал, я все время незримо ощущал ее присутствие. Потом было еще две недели учебы. Потом - экзамены. Вернее, один экзамен. Физика. Даже будучи отличником, я безумно боялся, и, как выяснилось, зря. В день экзамена я пришел в школу раньше назначенного времени и убил мышь, сильно напугавшую пожилую учительницу. И получил пятерку, рассказав лишь треть билета. До того, как начал рассказывать. Теперь, когда все позади и нервы мои на пределе, это убийство кажется мне своего рода знамением, ведь до того дня я не убил ни одного живого существа (понятно, насекомые не в счет). Но, разумеется, после экзамена я ни о чем подобном не думал. Я мечтал о лете. Весь день голова моя была полна тайными замыслами, надеждами, мечтами. Я собирался написать что-нибудь гениальное или влюбиться, выучить итальянский или просто спать, гулять, купаться - одним словом, жить... А вечером прочитал газетную статью о тюрьме, где держат смертников. В том числе, знаменитого маньяка Волкова. Статью с небольшим интервью и большой фотографией последнего. Теперь уже ничего нельзя было изменить. Я выбрал смерть. На следующий день я проснулся позже, чем во время учебы, но все же слишком рано для первого дня каникул - часов в десять утра. Вместо того, чтобы понежиться в постели, о чем я мечтал весь год, почти скатился с кровати и направился в ванную. Автоматически умылся, что-то съел (не помню, что именно). Потом ушел и шатался по городу весь день, подсознательно выбирая незнакомые улицы из боязни встретить кого-нибудь из знакомых. Мне нужно было хорошенько подумать, потому что одно дело - хотеть убить, а совсем другое - знать, как добраться до той сволочи в ее заполярной тюрьме. Понятно, что съездить туда, ткнуть его кухонным ножом и благополучно вернуться домой я не мог, хотя и хотелось. Нанять кого-нибудь - тоже неплохо, но платить ему нечем. Я сдавил виски что было сил, и это, как ни странно, помогло. Я вспомнил ту передачку, потом - статью и меня прошибло. Там говорили, что ему можно получать до трех посылок в год, не считая писем. И ему никто ничего не пишет и никто ничего не присылает уже несколько лет (С чего бы это?..). Почему бы мне не стать первым, а? Послать ему чего-нибудь взрывоопасного, он откроет и..! Хорошо бы, да нереально. Мне в жизни не найти хорошей взрывчатки, а если даже и найду и если даже она не рванет в почтовом вагоне или в руках вскрывших ее вертухаев (что вряд ли), то Волков совсем не дурак и оч-чень неплохо себе представляет, сколько народу спит и видит, как бы лишить его жизни с максимально возможной жестокостью. Так что фиг он вскроет посылочку. И правильно сделает. Нет, взрывчатка не пойдет. А если не взрывчатка, то...Ага. Именно. Меня посетило нечто вроде "мистического озарения", о котором я когда-то читал. Неожиданно я увидел весь свой план в мельчайших подробностях, как будто со стороны. Я видел себя, посылающего Ему письмо. Без восторга, но вполне благожелательное. В нем, написанном на листке, аккуратно вырванном из школьной тетради, я с детской серьезностью сообщал о своем интересе к патологическим личностям и прочим маньякам и просил рассказать что-нибудь. Он отвечает, рассказывает страшные, ужасные вещи, не без гордости делится собственными впечатлениями, которых нет ни в одном фильме. В обмен я присылаю ему книги, деньги, сигареты, продукты. Продукты. Я знал, что он не притронется к содержимому первой посылки. Скорее всего, им полакомится его сокамерник, а может - бродячая собака или кошка - все равно. Потому что в этой посылке все будет самое лучшее, самое качественное, самое свежее. Во второй, на всякий случай, тоже. Третья будет буквально напичкана ядом... На мгновение я ужаснулся тому, с каким хладнокровием рассуждаю об убийстве человека, я, всегда считавший, что нет ничего ценнее человеческой жизни. Но тут же рассудок взял верх - я буквально заставил себя вспомнить обгоревшую голову пятнадцатилетнего мальчика, его почки, выдранные через задний проход, потом выколотые глаза тринадцатилетней девочки. Я очень хорошо запомнил тот фильм. Перед глазами у меня поплыли багровые, коричневые круги. Потом я взял себя в руки и продолжил. ...Волков умирает в страшных мучениях. Или без них. Но умирает, мучаясь, понимая, что настала неминуемая расплата за грехи. И я почувствовал себя Десницей Божьей... Нет, в ту минуту я был далек от религии. И, думая о смерти Волкова, я не вспоминал о Боге. И даже тогда, мысленно проговаривая эти грозные манящие слова, я понимал, что на самом деле пытаюсь подражать графу Монте-Кристо, Шерлоку Холмсу, крутым полицейским из бесчисленных боевиков - гениальным мстителям, непреклонным борцам со злом. Признаться себе в этом я не мог, поскольку всегда демонстративно не любил подобные книги и фильмы, считая их примитивными, будучи уверен, что моя собственная миссия куда сложнее, куда неоднозначнее... И все же я непроизвольно улыбался и жмурился от восторга, представляя себе, как будут обсуждать Его смерть по телевизору, мучась одним и тем же вопросом: Случайность ли ЭТО, или же хладнокровный рассчет таинственного мстителя?. И тогда собственные замкнутость и застенчивость превратятся в недоступную, почти мистическую загадочность. И молчаливая улыбка в ответ на издевательства сверстников потеряет свою вымученность, и одинокое сидение дома, когда все одноклассники тусуются на дискотеках, перестанет жечь душу, потому что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО будут другая жизнь, богатый внутренний мир, молчание из-за чудовищного злодейства, о котором никому нельзя рассказать... Чудовищное злодейство? Ну и пусть, я готов пожертвовать покоем и чистой совестью ради справедливости! И все же как здорово будет перешагнуть границу между фантазией и реальностью, тем более, что сделать это будет не так уж и сложно! А потом... А потом будет жизнь, полная приключений. Жизнь втайне от всех, даже от родителей... Я вновь и вновь восхищался своей идеей, открывшейся в новом свете. Детство захлестнуло меня, заглушив резонерские замечания рассудка, напомнив, что игры в сыщиков и шпионов куда интереснее, чем девочки и дискотеки. Особенно, когда они настоящие... Я словно очнулся ото сна. Встряхнулся, борясь с охватившим мое тело и душу счастливым оцепенением. С удивлением отметил, что уже сумерки, и что район хоть и знаком, но я не был здесь уже несколько лет. Потом пристально посмотрел на бледную, равнодушную, едва заметную на все еще достаточно светлом небе луну. И направился к троллейбуссной остановке. Я шел, спотыкаясь, но в то же время довольно таки ровно, сохраняя равновесие, словно боясь расплескать себя. Ждать пришлось долго - уже совсем стемнело, но народу собралось немного, человек семь-восемь. Подъехала маршрутка. Я нащупал в кармане несколько монет, но не спешил, пропуская бросившихся ко входу людей. Когда все расселись по местам, я заметил старика, стоявшего у входа и державшегося дрожащей рукой за дверцу машины. В другой руке у него было какое-то удостоверение, которое он протягивал шоферу. Я прислушался. Разобраться в происходящем было несложно - старик-пенсионер претендовал на бесплатный проезд, но водитель, уже взявший одного льготника, отказывался везти второго. Голос его был хриплым и громким. Голос старика дрожал. Я слишком устал, чтобы вмешаться. Я обошел машину, чтобы уточнить у таксиста маршрут. Потом я вернулся. Старик все еще стоял там... Я, почему-то стесняясь, быстро нащупал в кармане монету и, внутренне замирая, извинившись, сунул ее старику. Получилось неловко и жалко. Старик,сначала отказывался,потом пряча глаза, нащупал монету на моей ладони, и, сжимая ее в кулаке, обнял меня и заплакал. Он был ниже меня - прижался лицом к моей груди. Потом я, неловко поддерживая его, помог ему усесться. Потом забрался в самый конец машины. Всю дорогу мне было хорошо и стыдно, и я старался не смотреть на него, вытиравшего рукавом мокрые следы на морщинистых щеках. Все смотрели на меня откровенно враждебно - это заставило меня еще глубже вдавиться в кресло.Я не мог понять почему - но ответ пришел неожиданно быстро - я понял, что невольно поставил себя выше них, отвернувшихся и делавших вид, что это их не касается. И мне, как ни странно, было на них наплевать. Ехали долго (или мне так показалось?). Старик, сперва бормотавший про вокзал, на который он опаздывает, затих. Я молча смотрел на однообразные полосы света, мелькавшие по лицам моих попутчиков. Я почти забыл о блестящей дневной затее, почти заснул под одномерное покачивание машины. И чуть не проспал свою остановку, но, вовремя спохватившись, стал быстро пробираться к выходу. Темный силуэт метнулся мне наперерез и слабо потянул за рукав. "Молодой человек, когда-что, заходите, я один живу, детей нет, жена умерла, всегда рад",- тихая, сбивчивая скороговорка еще неслась мне вслед, когда я почти уже на ходу соскочил на мокрый блестящий асфальт. Я почти бежал, ни о чем не думая, словно неведомая сила стыда гнала меня прочь от автобуса, давно уже растворившегося в ночи, но через квартал, перейдя на шаг и нащупав в кармане мокрую от пота бумажку с адресом и телефоном, с ужасом и неожиданной радостью понял, что Судьба не просто дает мне шанс - фактически, она стала моей соучастницей. В лице этого старика она послала мне тот самый адрес, который не будет связан со мной, который можно смело указать в письме, и на который будут приходить жуткие письма Волкова; и я уже ни на секунду не сомневался, что она поможет мне еще и еще. Я, преодолевший дурман равнодушия, бросивший вызов злу, пусть даже рискуя собственной жизнью, стал Ее любимцем. Я чувствовал свои бесстрашие и отвагу и легкую горечь оттого, что никто никогда об этом не узнает... Проснувшись на следующее утро, я медленно восстановил в памяти события минувшего дня. Я не видел своих часов, но струи дневного света, лениво пронизывавшие занавеску и наполнявшие комнату маревом летнего дня, не оставляли сомнений в том, что уже около полудня. Мне удалось дотянуться до кармана брюк и достать бумажку с адресом и телефоном, но каким-то звериным чутьем я понял, что звонить сейчас нельзя: слишком быстро, а значит может вызвать подозрения. К тому же старику наверняка еще стыдно, и мой звонок будет ему неприятен. Поэтому нужно ждать - ждать, стиснув зубы. Неотрывно следить за секундной стрелкой, молча мерять шагами маленькую комнатку. Безучастно смотреть в окно, чувствуя, как каждая мышца напряжена до предела. Отвернувшись от часов и считая секунды... Я вспомнил, что по древнему самурайскому кодексу настоящий воин должен уметь ждать - минуту, час, год, вечность, если потребуется, и именно это умение отличает его от искусного, но молодого и неопытного бойца. Я откинулся на подушку и, закрыв глаза, попытался уснуть. Потом открыл их и уставился в потолок. Потом сжал челюсти так, что заныли скулы. Потом посмотрел на часы - прошло семнадцать минут. Потом резко вскочил, с раздражением откинув одеяло. Потом, путаясь в ткани, оделся, позавтракал и побежал в библиотеку. Я бежал со всей скоростью, на которую был способен. Миновав двор и выскочив на залитый солнцем асфальт, я отдышался, потом опять побежал. Кровь стучала у меня в ушах грозным тамтамом, я задыхался, мои ступни чувствовали каждую дорожную трещинку, но я не мог остановиться. Какая-то неведомая сила гнала меня вперед, не давая останавливаться ни на секунду, не позволяя перевести дыхание. И я бежал... У дверей библиотеки я наконец отдышался, потом тщательно обтер футболкой разгоряченное лицо, чувствуя как мягкая, уже слегка сырая ткань вбирает в себя капельки пота на моих скулах, щеках, носу. Прикосновение прохладной ткани было успокаивающе приятно. Я несколько раз с наслаждением вдохнул горячий летний воздух, медленно выдыхая, прислушиваясь к утихающему стуку сердца. Я пришел в себя и, как показалось, взял себя в руки. Потом нырнул в осеннее, пропахшее старыми, пожелтевшими страницами нутро библиотеки. Что было в тот день я помню смутно и лишь напрягаясь и с помощью логики выстраивая в ряд безумную мешанину лиц, цветов, страниц и улиц, я создаю более или менее четкую картину, если, конечно, можно назвать мои летние ощущения хоть сколько нибудь четкими. Посещение библиотеки было хоть и не упомянуто мной, но предумотрено изначально. Что и говорить, несмотря на помутнение рассудка, соображал я тогда неплохо и перед тем, как написать решающее первое письмо, я решил почитать книжек и статей по психологии. О существовании различных приемов, позволяющих вызвать у оппонента доверие и даже любовь и незаметно воздействовать на его поступки, я знал и раньше. Теперь я решил заняться ими всерьез. Настоящий сыщик никогда не боится скучной работы с бумагами, и те несколько дней, которые нужно было выждать до визита к Дедушке, я работал, как, наверное, не работал никогда. Днем искал нужную информацию в библиотеке, ночью в Интернете. Днем я белозубо улыбался молоденьким библиотекаршам, которые, должно быть, считали меня особо прилежным учеником, не желающим прекращать изучение науки даже летом. К вечеру у меня рябило в глазах, и пальцы пахли древесной трухой. Шатаясь, я приходил домой. Увидев разгневанную, хотя и начинающую уже привыкать, маму, бормотал, что "весь день гулял, и нисколечки не хотелось кушать, а на часы не смотрел, и опомнился, когда начало темнеть, и вообще, как быстро летит летнее время!", хотя желудок мой страдал от голода и от уличных чебуреков, призванных этот голод утолить. Потом, превозмогая усталость, с огромной скоростью съедал начинавший уже остывать ужин и нетерпеливо ждал ночи. Когда родители укладывались спать, я включал компьютер, и всю ночь рассматривал самые необычные сайты, время от времени поражаясь необузданной фантазии их создателей, и в глубине души гордясь тем, что своей безумной идеей сумел их перещеголять. Считывал с экрана целые тома, писал их авторам и иногда получал от них ответные письма с информацией. Все той же странной информацией, призванной помочь мне убедить далекого садиста и извращенца в моей к нему искренней любви. Засыпал под утро, часа в четыре, иногда - в пять. Глубокий, мертвый сон занимал три-четыре часа. Потом все начиналось заново. Так продолжалось дня три. Может быть, неделю. Может - полторы. Не помню. Затянутый в летний круговорот, чувствующий необычайный охотничий азарт, я потерял счет времени, забыл о Старике. Но однажды ночью, точнее, под утро, он приснился мне - это был мой первый сон, с тех пор, как все началось. Он был в белом халате, или мантии, или, может быть, в саване. Он что-то хотел сказать мне. Может и сказал, хотя, скорее всего, молчал. Нет, он, все-таки что-то говорил, но я не запомнил, что именно - по-моему, я его просто не понял. Потом я позвал его, но он заплакал, попятился, начал уменьшаться, и, в конце концов, исчез, будто бы затянутый молочным водоворотом. От удивления я широко открыл глаза и проснулся. Потом резко вскочил и направился в ванную. Я шел к нему, понимая, что единственной зацепкой следствия, если оно, конечно, будет, должен стать адрес Старика. Они придут к нему, ничего не понимающему и удивленному до глубины души. Может быть даже, после многодневных усилий добьются от него и от вездесущих соседок с лавочки у подъезда, более или менее точных описаний мальчика, приходившего

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования