Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Вампилов Александр. Драмы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  -
лет назад, будучи студентом и будучи влюбленным. Спокойный и немного замкнутый, он был эти пять лет верен и тих, и вот вдруг неожиданно свихнулся. "Изменил самым подлым образом. Изменил кому? Вере, моей Вере. Такой чудной женщине, такой любящей жене. Ловелас! Гусар! - думал Голубев, ожесточенно раскуривая папиросу. - Как я буду смотреть ей в глаза? Обманывать ее... Это единственный человек, которому я не мог... не смел лгать, и вот... Как же это? Ведь я ей теперь, в сущности, совсем... абсолютно чужой мужчина". "Чужой мужчина... - повторял Петр Васильевич вслух, вскочил и стал смотреть в окно, ничего в нем не видя. - Пожалуй, я признаюсь ей во всем. Она умная и нежная. Она простит меня". Здесь Голубев заметил, наконец, что поезд остановился в небольшом новом городке, что дело к вечеру и до дома оставалось три часа езды. За окном вдоль вагона спешили навьюченные багажом люди с испуганными лицами. "Зачем они бегут? Ведь все равно все сядут. Особенно суетятся женщины", - подумал Петр Васильевич и стал следить за хорошенькой девушкой, которой быстро бежать мешала узкая юбка. Наблюдать за ней было смешно и весьма любопытно. В это время дверь в купе Петра Васильевича отворилась легким и решительным движением. Голубев повернулся. Перед ним стоял незнакомец с небольшим чемоданчиком в руке и плащом, закинутым; через плечо. Ему, как и Петру Васильевичу, было лет тридцать с лишним, но он был гораздо выше и молодцеватее. Под пиджаком он имел рубаху-"дикарку", на голове прогрессирующая плешь изрядно прикрывалась темными волосами, зачесанными со лба назад, щеки гладко выбриты, штиблеты совсем еще не старые и хорошо начищены. "Вот, наконец, и попутчик! Да кажется, интересный". Петр Васильевич улыбнулся и сделал шаг навстречу. Незнакомец поставил чемодан, бросил на полку плащ и, подавая руку, улыбнулся тоже. - Добрый день! Скороходов. - Голубев. - Очень приятно, - сказал Скороходов, усаживаясь у окна. - Через три часа мы будем в Н-ске. Вам туда же? - Да, - отвечал Петр Васильевич, подсаживаясь к долгожданному собеседнику, - еду к жене. - К своей? - весело спросил Скороходов. - К... своей. А почему вы спрашиваете? - забеспокоился Голубев. Скороходов ударил по самой дребезжащей струне его души. - Разве похоже, что я могу ехать к чужой жене? - Нет, что вы! - отвечал Скороходов, снимая пиджак. - Это я, видимо, пошутил. К чужой, к своей - это все равно. К чужой приятнее. Давайте лучше закусим. Он полез в свой чемодан и достал оттуда ветчину, хлеб и бутылку вина. - Еще древние философы говорили, что человек живет для того, чтобы пить и закусывать, - говорил Скороходов, разливая вино, - эта блестящая мысль не потеряла своей актуальности и по сей день. Выпьем! "Снова я пьян - снова я счастлив!" - говорил мой знакомый поэт. - По-моему, он интеллигентнее меня, - подумал Петр Васильевич с уважением. Он повеселел, но мысль о совершенной им измене никак не улетучивалась из головы. "Интересно, как относится к этому, например, этот вот человек?" - думал Голубев во время разговора о ценах на вино и железнодорожные билеты. Попутчики допили бутылку, закусили, закурили, и Петр Васильевич, пустив перед своим лицом большой клуб дыма, вдруг спросил: - Скажите... Вы никогда не изменяли своей жене? Скороходов поднял брови, остановил руку с папиросой в воздухе и, с недоумением всматриваясь Голубеву в глаза, проговорил: - Что? - Вы никогда не изменяли своей жене? - нервно повторил Петр Васильевич. Тогда Скороходов расслабленно махнул рукой, откинулся к стенке и вдруг рассмеялся громко и раскатисто, заглушая стук колес. - Что это... ха-ха-ха... что это вам взбрело? - едва смог спросить он между приступами смеха. Скороходов, что называется, "ржал" и "ржал" так, что Петр Васильевич, глядя на него и не понимая себя, засмеялся тоже, сначала глухо и отрывисто, потом громче и смелее. Ему вдруг стало совсем весело. - Вот уморили! - проговорил Скороходов, наконец унимаясь и вытирая лицо платком, - ...своей жене! Ха-ха! Вы ужасный фантаст! - Да я пошутил, - соврал Голубев. - Вы, наверное, открываете музей нравственности и вам некого экспонировать, - продолжал Скороходов, - я вам сочувствую, но ничем помочь не могу. Я умею выдавать себя за верного мужа только своей жене. Вы все равно мне не поверите. - А жена вам верит? - спросил Петр Васильевич. - Конечно. Это одна из ее супружеских обязанностей. - Но... - Никаких "но". "Любовь и вздохи на скамейке". В любви, как и везде, надо уметь пользоваться правами и уклоняться от обязанностей. "А ведь он гораздо интеллигентнее меня", - снова подумал Петр Васильевич. - Жениться приходится только для того, чтобы иметь законных детей, - говорил Скороходов, - женщине трудно сохранять верность, мужчине - смешно... И Скороходов небрежно и цинично стал говорить о женщинах, излагая при этом взгляды отпетого алиментщика. Развеселившийся Петр Васильевич вторил, поддакивал, рассказал неприличный анекдот и между прочим с насмешкой и пренебрежением произнес: - А ведь некоторые остаются все же верными мужьями. - Фантасты, мой друг, фантасты, - отвечал Скороходов, поднимаясь и надевая пиджак. Уже стемнело, за окном запрыгали огни приближающегося города. Скороходов, опираясь руками о столик, наклонился к окну и сказал: - В этом городе около полумиллиона жителей, прикиньте-ка, сколько из них одиноких и временно одиноких женщин. Всем им хочется быть любимыми, все они жаждут ласки. Любите же их! И не любите долго одну и ту же, а то она подаст на вас в суд за невнимание к ее слабостям. В окно ворвались большие и яркие огни вокзала, и поезд остановился. Шумел, радовался, грустил и сентиментальничал перрон - место ничего не значащих, безнаказанных поцелуев. Голубев и Скороходов выбрались на привокзальную площадь. - Ну, я спешу, - сказал Скороходов, подавая руку. - Где-нибудь встретимся. Голубев долго и признательно тряс его руку. Потом Скороходов отошел в сторону - ловить такси. Петр Васильевич выкурил папиросу, сел в автобус и уже через пятнадцать минут подъезжал к дому. В голове у него плавали легкие и беззаботные мысли. "Подумаешь, изменил! Скороходов поумнее меня, а смотрит на эти вещи просто. Так было, так будет. Не я так устраивал, не мне переделывать". В игривом расположении духа, насвистывая, Голубев вошел в свою квартиру. В прихожей он увидел Скороходова, снимающего на его вешалке свой пиджак. Мгновения оцепенения, в котором находился первое время Петр Васильевич, Скороходову было вполне достаточно. Он с артистической ловкостью оделся, взял свой чемодан и, пробормотав почему-то "извините", выскользнул в дверь. В сугробах Петр Васильевич отодвигает от себя кипу тетрадей, встает со стула, подходит к окну и щелкает выключателем. В комнате тепло, но Петр Васильевич ежится, глядя на мертвую луну, на скованную холодными тенями улицу и на застывший за блестящими сугробами лес. Сугробы и лес бесконечны, а село маленькое, хотя и районный центр. До железной дороги шестьдесят километров, до большого города - двести. В селе школа, больница, клуб, пекарня, баня - все в единственном числе и на одной улице. Центр села - новая каменная чайная, около которой всегда много машин, подвод и бывают происшествия. Макаров приехал сюда два с половиной года назад. Теперь здесь его любят, ценят, и директор школы, ворчливый, придирчивый человек, хотя и называет его до сих пор студентом и грозится на ком-нибудь женить "для солидности", но тоже его уважает. У окна Макаров стоит долго и не шевелясь. Постоянная задумчивость делает его лицо строгим, к тому же он близорук и почти не снимает очков, что придает строгость и его взгляду. На самом деле глаза у него немного грустные и красивые. Петр Васильевич быстро поворачивается и зажигает свет. Скрипит дверь, и в комнату входит его новый товарищ Владимир Николаевич Лесковский - единственный в селе адвокат. Лесковский в этом селе первый год и, говорят, приехал сюда вслед за Зинаидой Александровной Тениной, учительницей географии, с которой знаком давным-давно. В Зинаиду Александровну здесь влюблены многие, начиная с пожилого, семейного и чудаковатого физика Дунина, который на учительских вечерах тенором поет неотразимый романс Глинки "Не искушай", и кончая учеником десятого класса семнадцатилетним Лоскутниковым. Лесковский молча раздевается и начинает ходить по комнате. Он мрачен и, как это с ним бывает, слегка пьян. - Скучно до изумления, - говорит он, останавливаясь у окна рядом с Макаровым, - человеку вреден досуг. Сумасшествие и пьянство начинаются от избытка досуга. М-да... Философия, видимо, тоже. - Заныл! - говорит Петр Васильевич добродушно. - Нет, мне интересно, - продолжает Лесковский, насмешливо прищуриваясь, - мне интересно, где ты собираешься провести сегодняшний вечер. На чем ты остановишься: в кафе, в оперетку, в ресторан? - Ну, тебе жаловаться нечего. Напиться, я думаю, везде можно. Лесковский нетерпеливо поворачивается к Макарову и с раздражением: - Да! Я предлагаю напиться и ломать стулья! Макаров пожимает плечами и отворачивается к окну. - Мы неудачники, слышишь, Макаров, мы с тобой злостные, законченные неудачники. Удачи не приводят людей в такие дебри. Сюда приезжать разве только стрелять глухарей да собирать грибы... Я молод, черт возьми, я не могу каждый вечер играть в шахматы, смотреть в одну точку или плевать в потолок. Нет. Уж я-то весной непременно сматываюсь. Умирать я, возможно, приеду сюда, а пока... ну нет!.. Вот ты, Макаров, молод и неглуп. Неужели у тебя нет уже больше никаких стремлений, порывов там, желаний, ну и перспектив? Неужели ты не имеешь никаких претензий к фортуне, никаких видов на собственное счастье? Удивляюсь... Макаров говорит задумчиво: - Что ты знаешь о счастье? Мне здесь хорошо, я на месте - ясно? Каждый человек должен быть счастлив по-своему. Я счастлив, как умею. У меня есть дело, которое я люблю, силы - заниматься этим делом, - с меня хватит. А чего хочешь ты? Хочешь уехать - валяй, но не кричи об этом так громко - это неприлично... - Ну, ну... хватит, - равнодушно говорит Лесковский, - прижмешь, прижмешь... У тебя принципы, идеалы... А я человек, в сущности, беспринципный. Заблудшая, беспризорная душа. А отсюда я все-таки уеду. Сразу же, как растает снег... Послушай, выпить бы, а? - Чаю - пожалуйста. - Ну, давай чаю, - говорит Лесковский со вздохом и опускается на стул. Хмель из него уже выветривается, взгляд тускнеет, и его красивое лицо становится скучным, глаза останавливаются на собственных валенках. - Ты посиди, я схожу к Михалычу за кипятком. Минут пять. Макаров берет с остывшей плиты чайник, смотрит на притихшего Лесковского, хочет что-то сказать, но машет рукой и выходит из комнаты. Лесковский вздрагивает, когда за дверью слышится стук и женский голос: - Можно войти? - Войдите. В двери врываются клубы мороза, из которых виднеется темная шубка. Это Зинаида Александровна Тенина. Платок в белой бахроме, шубка искрится. Румянец на ее лице обжигает и приводит в волнение. - Добрый вечер, - говорит Лесковский поднимаясь. - Вы? - Всего-навсего. Не думали встретить? Удивлены? - Да нет. Вы появляетесь всюду, словно разгуливаете в нескольких экземплярах. Петра Васильевича нет? - Сейчас придет. Раздевайтесь, согрейтесь. Тенина садится у стола. Лесковский ходит, потом заложив руки назад и прислонившись к холодной печке, останавливается перед Тениной. Водворяется молчание, во время которого явственно слышен скрип проехавших мимо дома саней. - Что ж, - произносит, наконец, Лесковский, - давайте поговорим. Мы хоть и встречаемся иногда - в этой клетке невозможно не встречаться, - но давно уже не говорили... Вы не меняетесь, а если изменитесь, то, должно быть, станете еще красивее. - Перестаньте, - говорит Зинаида Александровна хмурясь. - Вы похорошеете, наверное, когда полюбите кого-нибудь, - продолжает Лесковский, - впрочем... Вы не будете любить никого и никогда. Замуж выйдете благополучно, но и мужа, конечно, любить не будете. Будете любить своих детей, но это инстинктивно. - Предсказывайте кому-нибудь другому, меня оставьте, пожалуйста... Почему вы не уедете? Вы же собирались? - К сожалению, только весной. Я покину эти места цветущими... - Лесковский подходит к столу и, облокотясь на него руками, наклоняется к Тениной. - Ты останешься одна... Кроме меня здесь нет никого, - говорит он тихо и серьезно. - Вы беспробудно самоуверенны, - говорит Тенина, пересаживаясь на другой стул, - я бы посоветовала вам меньше пить. - Не тебе меня упрекать в этом, - говорит Лесковский, выпрямляясь. В это время входит Макаров, здоровается с Тениной и предлагает ей напиться чаю. - Нет, нет, я пойду, - говорит Тенина, - я зашла сказать, что вы даете завтра первый урок вместо директора. Он заболел. - Что с ним? - У него же больная печень. - Больная печень - неприятная вещь, - говорит Лесковский, - какое черное пятно на вершине педагогической карьеры. Макаров, не будь директором. Одевшись, Зинаида Александровна обращается к Макарову: - Петр Васильевич, проводите меня. - Будь бдителен, Макаров, - провожает их Лесковский. - Эта девушка - людоедка. Мороз. Лунный свет скользит по следам полозьев, кругом голубые тени от домов и заснеженных тополей. Зинаида Александровна, наблюдая за своей тенью и тенью Макарова, улыбается. У нее хорошее настроение, ей хочется смеяться и говорить. "Какой он большой, неуклюжий... Конечно, он мне нравится. Почему он меня избегает?" - думает она. - Зачем вы мучаете этого человека? - хмуро спрашивает Макаров. - Мучаю? Вы обо мне так думаете? Просто я его не люблю... Не будем о нем говорить. Смотрите, как блестит снег! А тополя! Красота какая... Хорошо здесь весной? Я думаю, что здорово хорошо. Вы знаете, я так жду весну. Не потому, что сейчас скучно, - нет. Но вы знаете это чувство - постоянно что-нибудь ждать? Это не у меня одной, это, конечно, у всех людей. Ждать письма, свидания, весну. Счастье - в предчувствии счастья. И, наверное, потому ранняя весна самое хорошее время. Знаете, когда все еще только начинает оживать, когда все еще впереди: зелень, цветы, теплые вечера - все это в потенции. Она смеется и берет Макарова под руку. - Почему вы не смеетесь? Это, наверное, смешно. Вы любите молчать, Петр Васильевич. О чем вы сейчас думаете?.. Я понимаю, почему вас так уважают и боятся ученики. У вас строгое, пасторское лицо, на вашем лице написано: "Меньше чувствовать - больше мыслить". Вы никогда, наверное, не увлекаетесь и не говорите ученикам ничего лишнего. Я еще не видела вас ни сердитым, ни взволнованным. Вы такой серьезный, такой непроницаемый, что я, не ученица, с первого взгляда прониклась к вам уважением и до сих пор еще побаиваюсь... Скажите, почему вы меня избегаете? Они останавливаются у больших черных ворот. За ними - домик, в котором живет Тенина. - Знаете что, Зинаида Александровна, - тихо говорит Макаров, - уезжайте отсюда. Здесь все вам та не подходит, все так обыкновенно, и место здесь людям обыкновенным. - Почему вы думаете?.. Чем я отличаюсь от других? - Вы красивы. - Не может быть, - говорит Зинаида Александровна, растерянно улыбаясь. - Вы черт знает как красивы! - Едва ли. От вас, по крайней мере, я это слышу в первый раз. - От меня? - говорит Макаров, волнуясь и зачем! то распахиваясь, - зачем вам мое признание? Что из| этого, если я скажу, что я вас люблю?.. Теперь вещ равно... Слушайте меня и... уезжайте! Зачем здесь эта красота, это обаяние? Кому? Вам нужны залы, люстры, вам нужно быть на виду... Я говорил сегодня Лесковскому, что каждый человек должен быть счастлив по-своему. Я был счастлив. Зачем вам нужно было сюда приезжать? Вы думаете, что можно видеть и слышать вас равнодушно?.. - Говорите, говорите, - шепчет Зинаида Александровна, но Макаров не слышит ее. - Я вижу вас, и мне хочется делать что-нибудь талантливое, необыкновенное... Понимаете, вы взбудоражили мое тщеславие, вы напомнили мне о мечтах и надеждах, которые не сбылись уже так давно... Мне двадцать восемь лет. И трудно не быть теперь смешным с мыслями и настроениями семнадцатилетнего... Вы не подумайте, что я совсем уж раскис, сошел с ума и буду развлекать вас глупостью и сантиментами. Нет. Я только советую вам уезжать отсюда. Поезжайте в город. В большой и шумный. Уезжайте, я вам только советую... Макаров замолкает, он сильно волнуется, ему стыдно, и он боится, что Зинаида Александровна скажет сейчас что-нибудь насмешливое или, чего доброго, жалкое. Тенина молчит и ждет. - Вы замерзли, - говорит Макаров, - я пойду... До свиданья... После его ухода Зинаида Александровна долго стоит у ворот... Лесковский спит, положив руки и голову на спинку стула. Макаров долго его не замечает. Страсть - Какой вечер! Какой вечер! А ты, Верочка, не хотела выходить из дома. Это преступление перед весной и молодостью - сидеть в такой вечер в комнате с единственным окном, да и то на север и вышивать что-то болгарским крестом, - говорил молодой человек, пытаясь взять свою собеседницу под руку. Его собеседница, девушка лет восемнадцати, счастливой наружности, очень живая и подвижная настолько, насколько позволял быть подвижной не совсем свободный покрой ее одежды, неопределенно улыбнулась и позволила, наконец, взять себя под руку. Они медленно прогуливались по притихшей набережной. Молодой человек не обманывал: вечер был действительно хорош. Закат совсем уже созрел, налился киноварью, и освещенная зарей улица вся выглядела нарядно, потому что окна красивых и некрасивых домов пылали одинаковым пожаром. По улице разгуливали ценители чудесных весенних вечеров, по реке в лодках, добытых терпением или хитростью, плавали мужественные или лукавые люди. Казалось, многим было весело, потому что было слишком много смеха и громких разговоров. Молодой человек закурил, оживился и продолжал: - Нет, честное слово, мне стало жаль этого вечера. Я бросил все и к тебе, Верочка. Он понизил голос, слегка заволновался и заговорил дальше. - Дело даже не в вечере. Дело в том, Верочка, что я хочу сказать тебе... то есть мне нечего тебе сказать - ты все и так знаешь... Я хотел спросить тебя... Сядем здесь, Верочка. Молодые люди зашли в скверик и сели на скамейку, против которой стояла такая же, но уже занятая кем-то вроде них. Они взглянули друг на друга, молодой человек - растерянно, Верочка - неопределенно. Она знала уже, о чем он будет говорить, и уже готовила ответы на вопросы, которые он должен задавать. - Верочка, - бездарно начал молодой человек, - мы знакомы уже три месяца и встречаемся почти каждый день. Ты заметила, конечно, что я

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования