Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Васильев Борис. Картежник и бретер, игрок и дуэльянт -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
учить, как в бою выстоять, или все унтерам передоверишь, которым мы уже до смерти надоели? Постараешься ли беспокойства наши понять и сиротство наше постичь или по плацу гонять станешь, парадный шаг отрабатывая да розгами грозя?.." И я, помнится, одно тогда сказал: - Служить всем трудно. Вам - ваши двадцать годов, мне - всю мою жизнь. Давайте же взаимно постараемся облегчить трудности сии друг другу. Вопросы есть? - Обзовитесь, ваше благородие. Унтер спрашивает. Седоусый, кряжистый, глаза умные и - сабельный шрам на щеке. - Верно, прощения прошу. Поручик Олексин Александр Ильич. В строю с восьми лет. В офицерском чине - с семнадцати. В бою быть ровно один раз случилось, но под пулями стоял больше. Заулыбались солдаты. Видно, чем-то ответ мой им понравился. Может, откровенностью своей. - Слава Богу, повезло нам, значит, - вздохнул унтер. - Трое до вас было, да каждый - по три месяца. Отметится, что служил, день на плацу покрутится - да и поминай, как звали. Прощения прошу за то, что прямо вам все выложил, но пополнения к нам много пришло. А пополнение не столько учить, сколько приучать к солдатской жизни пока еще требуется. - Как командир полка мне скажет, так оно и будет. А о себе одно могу сказать: коли за гуж взялся, то воз вы-тащу. Засмеялись мои солдаты. Я же на голову выше любого из них. Бывший гвардеец как-никак. Но начало занятий моих с ними отложилось надолго, хотя я, честно скажу, намеревался к новой службе своей приступить прямо с завтрашней побудки. Но... Но командир мне трехмесячный отпуск предписал для поправки здоровья. Будто жалобу унтера того, седоусого, подслушал и службу мою поелику возможно решил осложнить. И уже на следующее утро отбыли мы с батюшкой восвояси... 1-е июля В тот день переезд мой состоялся в дарованную мне Антоновку. Не по моему желанию, что уж скрывать. Я под матушкиным крылышком еще долго бы с удовольствием выздоравливал, лишь бы подальше от графских угодий. Не тянуло меня к ним, воспоминаний боялся, если напрямоту говорить. Но батюшка сказал как-то за ужином, вскоре после возвращения из Пскова: - Поместье твое без призора, помещик. А потом - служба. Займись ты хозяйством своим, пока люди твои окончательно в разор не вошли. И поехал я хозяйством, лично мне принадлежащим, заниматься. Вместе с Савкой и Карамзиным. Архип добрым заместителем моим оказался - да и знал я о том, что умный он мужик, - но батюшку огорчать не хотелось. Отчитался Архип передо мною, как водится, ничего в делах его я предосудительного не нашел, и все пошло, как шло и без меня. А я - силы копил, хотя уже и ощущал их (впервые, если уж признаваться, еще тогда, когда меня женские руки вертели, новый мундир по фигуре подгоняя). Но, поверите ли, держал себя в строгости. Пассий не заводил, гостей не приглашал, к соседям не ездил и вином не увлекался по совету Фридриха Карловича. Монах монахом жил. И терпеливо прожил этакой святой жизнью недели две. Земли свои объезжал, хозяйство осматривал, читал. Много читал, кстати... И чем спокойнее и привычнее жизнь моя помещичья становилась, тем труднее мне было с нею мириться. Ну не землевладелец я по натуре, нет во мне ни грана от Адама Смита, и деньги я считать только на зеленом сукне умею, что уж тут поделаешь. И - затосковал. А затосковав, начал круги своих ежедневных прогулок расширять. То ли вольно, то ли невольно. И Лулу, умница моя, однажды вывезла меня к графскому особняку. Долго я из кустов на него смотрел тогда... Заброшенным особняк выглядел. Окна на первом этаже досками забиты, парк замусорен, дорожки зарастать стали. Все правильно: стареет дом без хозяев... А вот крыло второго этажа мне живым показалось. И хоть и не увидел я жизни той в яви, но решил проверить, а не живет ли там какая-либо дальняя родственница, оставленная графом, чтобы хоть как-то за родным гнездом приглядывать. На обратном пути я об Аничке думал. Но - как о покойнице, что ли, прости ты меня, Господи. Точнее, конечно, как о погибшей любви, но любовь тогда любовь и есть, когда она не понятие, а - реальность. С теплом, улыбкой, смехом, тебе одному предназначенными. Для нас, мужчин, любовь - всегда живая женщина, а не мертвый схоластический постулат. А в Антоновку вернувшись, Савку позвал и велел ему осторожно навести справки, кто ныне проживает в том доме, где я впервые востребованным к жизни себя ощутил. Через сутки докладывает. Парень исполнительный. - Месяц назад приехал господин с доверительным письмом самого графа. Кто - никому не известно. Живет покойно, в хозяйство не вникает, но за домом следит. День я голову ломал, кто же этот господин, а наутро решил идти в атаку. Предлог был: сосед, мол. Надо бы друг другу представиться, что ли. Для порядка. А представляться-то и не пришлось. - Оексин?.. Гьязам не вегью!.. Засядский. Хлыщ картавый. Графский прихвостень. Вот уж этого пшюта никак увидеть не ожидал. Но - обрадовался он, со скуки, что ли? Велел стол накрыть, как для гостя дорогого. - А я - из Италии. Его сиятельство пьосил за домом пьигьядывать и дал письменное погьючительство. Вот бы кого нашим сельским гверильясам укокошить. С великим отвращением речь его слушаю, а потому, вас щадя, не стану больше язык ломать. - Два месяца с ними в итальянском раю. Чудно, чудно. Кампочино по утрам, фрутти ду маре... Ну, обормот. Но слушаю, каждое мгновение нетерпеливо ожидая, когда же он об Аничке заговорит. А он не говорит. Он о себе только говорить умеет и стрекочет, как сорока. Даже глаза чисто по-сорочьи закатывает. - Нет, не умеем мы жить в такой приятности, не предназначены к ней. Окраинные мы люди. Думаете, мое наблюдение? Что вы, что вы! Графские слова... Пьем вино - доброе, кстати, вино, из графских подвалов, не иначе. Ну, пьем, сорока трещит, а я - жду... А когда понимаю, что ничего путного от него не дождусь, бью в лоб: - Да, да, одиночество, окраина, глухомань, провинция. Может быть, банчок? На миг глаза его блеснули. Только - на миг. Вздохнул, щипаные свои бровки на лбу собрал и - ответствует: - Прощения прошу, никак невозможно. - Что ж так-то? - Слово графу дал. - Святое дело, - говорю. - Однако засиделся я. Пора и честь знать. - Знаете, почему слово дал? - захихикал он, глазками заблестев. - Помолвлен я с дочерью его. Да вы же знаете ее, Олексин. Да, да, с очаровательной Аннет... А меня - будто молотом по голове. Но каким-то образом выдавил-таки из себя улыбку: - Что ж, поздравляю. - Да, да, такая партия! Такая партия... Для кого - такая любовь, а для кого - такая партия. Вот так, стало быть, вот так... Домой почему-то шагом возвращался. Лулу очень удивлялась. А воротившись, буркнул Серафиме Кондратьевне, не глядя: - Настюху пришли. Подушки поправить. А кормилица моя вздохнула с великим облегчением и даже перекрестилась: - Слава Богу, поправляешься ты, Сашенька мой... ...Не сторонник я жизни монашеской, да и тебе ее не рекомендую. Однако пить да понтировать - то страсть личная, но девы милые всегда пусть станут для тебя страстью только с избранницей твоею совместно. Как бы пополам, что ли. Иначе чем ты тогда от скотов отличаться будешь? Не говорю здесь о любви с твоей стороны (лучше не влюбляйся, хотя и трудно это поначалу). Говорю о стремлении естества твоего, бороться с коим должно, лишь союзника в лице любви обретя. Долго быть девственником противно сути мужской, а коли прямо сказать, так и попросту вредно. Но помни: любая избранница твоя - живой человек, с душою, сердцем и мечтами. Не губи их, поелику возможно это. Да, историческое право... (На полях - приписка: Возможно, что историческое бесправие: вечное проклятие России, которое скажется, ох как скажется потом!..) ...сделало тебя господином не только над судьбами их, но и над жизнями одновременно. Да, в твоей власти отослать любую на скотный двор - за дерзость ли, за раздражающее стремление покуситься на свободу твою (взять реванш - свойство, присущее очень многим женщинам, к сожалению), за глупость или потому просто, что надоела однообразием, - подумай сначала. Очень хорошо подумай, потому что - живые они. Живые, страдающие и беспомощные и полностью в капризе твоем. Не давай воли ни капризу, ни минутному раздражению своему. Беря тело ее, ты и душу ее берешь, ибо неразделимы сущности эти. Да, необразованны они, темны, подчас и раздражающе темны, но отдали все, что могли, - не тебе, страсти твоей, - за что долг твой как мужчины озаботиться о дальнейшей их судьбе. Непременно замуж их выдавай, мужа сурово предупредив, что всю жизнь приглядывать будешь. Ну, а уж коли ребенка тебе она родила - ни денег, ни земли не жалей ради дитяти собственного. Полевые цветы куда как оранжерейных лучше. По личному опыту говорю, верь. И чести мужской не урони. 17-е, июль Вот так и жил... нет, существовал так. Настюхи, Варюхи, Дашеньки, Машеньки. Без любви, без страсти, без смысла да, в общем-то, и без радости. А в означенный день матушка приехала. Мы с Лулу где-то по полям мотались для убиения времени и тоски ради. И за время отсутствия нашего матушка не только приехать успела, но и все разузнать и встретила меня взглядом неодобрительным: - Погнал во все тяжкие? - Тоска заела. - Стало быть, верно мне сердце подсказывало. Лекарство тебе привезла. - Какое лекарство, матушка? - не удержался я тогда от вздоха. - Какое лекарство?.. - Такое, что, надеюсь, встряхнет тебя. На бал мы приглашены к людям, весьма достойным. И очень прошу тебя не усаживаться за карточный стол, едва порог переступив. Будет слово с тебя такое или сам с собой справишься? - Слово, матушка. Мне, признаться, все равно тогда было. Все решительно: балы, дамы из общества, музыка и танцы, девичьи глазки и красноречивые веера их, флирты и игры, застолья широкого русского гостеприимства и умные разговоры бывалых стариков. Все, даже карточный азарт. Покинул меня смысл жизни моей. ...Задумайтесь на досуге, для чего человек на свет Божий рождается. Для удовольствия тела своего? Так оно же, удовольствие это, с телом вместе и меняется. В детстве - одно, в отрочестве - другое, в молодости - третье. Стоит ли суетиться при такой переменчивости? Коль карты вразнобой, так и банка не сорвать. А банка не сорвал - в проигрыше остался, и скулить тебе в старости, в своей же бессмысленно прожитой жизни кого-то непременно осуждая. Не себя же. Себя человек никогда не осудит. Чтобы себя осудить, Человеком быть надо. Ну, а коли ты сквозь все соблазны Человека в себе пронес, так и в старости брюзжать не будешь. Плоды будешь пожинать трудов своих, твердости своей, упорства своего, любви своей, преданности делу своему на любом, добровольно избранном поприще. А главное - чести незапятнанной. Многое я вам, дети, оставлю, весьма многое. Можете все по ветру пустить: прогулять, в карты проиграть, крестьянам собственным раздарить или в монастырь отдать на помин души - воля ваша полная. Только честь свою никогда не прогуливайте, не проигрывайте, не дарите и никому не отдавайте. Честь - алмаз души вашей, который вы всю жизнь сами огранивать обязаны, в сверкающий бриллиант его превращая... В доме к предстоящей поездке на бал готовились. Собственно, готовилась одна матушка, новые, из Петербурга доставленные платья без устали ежедень примеряя. Меня тоже было во фрак обрядить решили, но я отбился. Да и то чудом. Исключительно с помощью вовремя подъехавшего батюшки. - У офицеров - один фрак на всю жизнь. - Неказист армейский-то мундирчик, Илья Иванович, - вздохнула матушка. - Не мундир офицера красит. Вот и весь разговор. Бригадир на пустые споры слов тратить не любил. И во дворе суматохи хватило. Батюшка, погоду учитывая, в ландо ехать решил. Вот его и чинили, и подкрашивали, из Опенков в мою Антоновку перегнав. Почему в Антоновку? Бригадир в ответ на мой резонный вопрос ответил, что-де отсюда ближе к балу, но я подозревал, что он, случаем воспользовавшись, поглядеть решил, как я тут с хозяйством управляюсь. А я никак не управлялся. Не до того мне было, я с самим собой управиться не мог. Но батюшка все обследовал и дал мне хорошую выволочку. - У дурного хозяина люди голодные. Вот о чем думать следует в первую голову. Если и с солдатиками безответными так поступать намереваешься, так лучше загодя в отставку просись. Но все кончается, и в назначенный день мы ранним утром выехали к дальним соседям на бал. Августа 5-го дня Точнее, вечера, поскольку ландо сломалось по дороге. Судьба часто ломает экипажи, в которых вы намеревались добраться до цели, казавшейся вам совершенно третьестепенной. И не целью даже, а так, увеселительной прогулкой, что ли. Скажем, прокатиться по Фонтанке, попутно навестив господина N. А у вашей коляски летит ось, как то и случилось с нами в чистом поле. - Эт, барин, не починишь, - доложил кучер после долгого осмотра. - Эт кузня нужна. Поначалу батюшка хотел послать его за помощью к тем, к кому мы так стремились в гости. Но, поразмыслив, решил, что это будет не совсем учтиво. - Понимаешь, Наталья Филипповна, я с ним не просто давно не виделся, я служил под его командой. И гонец должен сему обстоятельству соответствовать. И послал меня. Спорить в подобных случаях было делом совершенно безнадежным - чем больше с бригадиром спорили, тем основательнее он убеждался, что прав, как всегда. Почему я безропотно взгромоздился на лошадиную спину и затрусил в направлении, кое-как мне растолкованном. Без седла затрусил, охлюпкой. Указанного пункта достиг без приключений: нас в Корпусе охлюпкой препятствия заставляли брать, а не просто ездить верхом, да и с лошадью управляться, аллюры ее шенкелями меняя. Особняк вполне пожилой, давно в этой земле корни пустил, два крыла полукругом от центрального двухэтажного дома раскинув. Пареньку какому-то из дворни высыпавшей лошадь отдал, несколько уже прибывших экипажей приметил и сказал дворецкому в ливрее, чтобы он мне тотчас же хозяина вызвал ради дела неотложного. Вышел седоусый, весьма и вполне крепкий еще хозяин в генеральском мундире, а следом за ним - полная, искренней приветливостью лучась, и хозяйка пожаловала. Я и представиться не успел, как она - с радостью огромной: - Как мы вам благодарны! У внучки единственной именины... - От всей души поздравляю, - бормочу, к ручке припав. Засим докладываю, кто я есть и что с нами стряслось. Генеральша разахалась, генерал собрался было тотчас же карету выслать, а меня просил проходить и быть как дома. - Церемоний не признаем, поручик. Прошу чувствовать себя отнюдь не в гостях. А я отказался, насочиняв, что наше ландо никакой посланец не сыщет потому-де, что ехали мы особой дорогой, спеша к дорогой имениннице. Дал слово, что поторопимся, поелику возможно, и отбыл в хозяйской карете за родителями своими. Почему не остался, спросите? Да потому, что ни матушка, ни батюшка и словом не обмолвились, по какому поводу бал. Не знаю, уж по какой причине такая забывчивость с ними приключилась, а только мне совестно стало к единственной генеральской внучке без цветов заявиться. Как гарнизонный замотанный офицеришко на дармовой стол с дармовой же выпивкой. Глупость? Только с мужской точки зрения. А с точки зрения дам любого возраста - весьма приятный знак внимания. Вопрос, правда, в том заключался, где же мне эти цветы взять... А места нашего крушения достигнув, вышел из кареты, огляделся... Да цветов-то - поле целое! Правда, не признанных в качестве подарка в провинциальном дворянском обществе, но лучше прослыть оригиналом, чем явиться вообще без ничего. И пока батюшка с матушкой в присланную генеральскую карету пересаживались, я нарвал целый сноп, сообразуясь с собственным вкусом. - Веник твой неприличен, - строго сказала матушка. - Что же вы мне загодя-то не сказали? А батюшка лишь усмехнулся в усы. По-моему, вполне удовлетворенно. С этим веником я в залу и вперся, где гостей уж было предостаточно, поскольку все только нас и ожидали. Радостный шум, приветственные возгласы. И подводит ко мне генеральша худенькую деву, милую почти во всех отношениях исключительно вследствие своих осьмнадцати или там девятнадцати лет. - Это - Полин, наша именинница. Полиночка моя. Внученька наша единственная. Я звякаю шпорами, бормочу что-то галантно-французское. Девица рушится в низком реверансе, а когда выныривает из него, я гружу в ее объятья охапку полевых цветов. - Merci pour attention ("Спасибо за внимание"), - слабым голоском, а посему и как-то растерянно говорит именинница, зардевшись до весьма скромного выреза платья. - Vous кtes trиs gentil ("Вы очень любезны"). И вдруг ринулась от меня к подругам, к дамам, завертевшись по всей зале. - Господа, господа, посмотрите, какое чудо! Ко мне пришла сама природа! Сама природа!.. И я сразу же делаюсь центром дамского разноцветия и разноголосия. Щебечут наперебой, как птицы в теплый майский вечер. Не потому, разумеется, что я уж этакий утонченный ценитель прекрасного. Все куда прозаичнее: в провинции всегда с женихами трудности великие, потому что женихи эти в большинстве гарнизонную лямку тянут вдали от родных пенатов. А тут - вчерашний гвардеец да к тому же (глухомань только для посторонних глухомань, слухов в ней бродит больше, чем в Петербурге) сын единственный весьма и весьма состоятельных и известных родителей. А дворянство-то вокруг - мелкопоместное большей частью. Детей, как правило, рожают много, дележи наследство кромсают, как торт именинный, и каждому - по кусочку. Только для скромного прожития. И землицы-кормилицы - по кусочку, и рабочих рук, то бишь крепостных, - по пальцам перечтешь. И ажиотаж вовсе не моим букетом объяснялся, а этим именно обстоятельством. Правда, хозяев это не касалось. Два сына на Отечественной войне в боях погибли (Полина - единственная внучка генеральская - старшего сына дочь, а младший и жениться-то не успел), но о них - потом. Успею еще. Потому и общество оказалось дамским в своем подавляющем большинстве. Девы, матушки, вдовы... Много вдов: французские сабли, пушки да штыки смертной косой прошлись по дворянским фамилиям. На провинциальных балах это особенно тогда заметно было. И еще одно было заметно: провинция предпочитала говорить на родном языке в отличие от столицы. И образование было не ахти чтоб, и практики маловато, и, мой французский услышав, умненькие от соревнований сразу отказались. Но мне это, признаться, очень понравилось, и я свой языковой багаж распечатывать не спешил. Да и Кишинев многому меня научил: Александр Сергеевич и друзья его, безукоризненно французским владевшие, по-русски спорили меж собой. А спорить начинали едва ли не по каждому поводу... - Нет уж, друг мой, ты совершенно не прав. Влезать можно не только на крышу, но и в карету. Ты видишь в этом одну лишь простонародность, не желая внимания обратить на стилистическую насмешку, в простонародности заключающуюся... Ну, и так далее. Не помню уж тонкостей сп

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования