Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Васильев Борис. Картежник и бретер, игрок и дуэльянт -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
лся. Тогда сел к столику и съел все неведомое варево до дна, ложкой старательно котелок выскребав. "Ни хлеба, ни воды, - подумал, помнится. - Хуже, чем на гауптвахте..." Но поспешил с заключением, потому как вновь заскрежетало, и вторая фигура объявилась. Помельче первой, но столь же безгласая - проверил. Кружку кипятку принесла и добрый кусок хлеба. И удалилась, столь же молчаливо. Лучше, чем на гауптвахте, как выяснилось. Если вообще наречие сие к каземату подходило. Попил я кипяточку с хлебушком, не повеселел, естественно, но мысли мои, как ни странно, слегка прояснились. Немного совсем, но достаточно, чтобы вспомнить, как что-то встревожило меня на грани пробуждения. Но что же именно, что?.. К тому времени серость уже весь мой каземат залила, разгоняя черноту по углам, и я впервые мог обозреть границы узилища моего, а может, и всей оставшейся жизни. Две глухих стены, осклизлых от медленно, с улиточной скоростью ползущей... слякоти, что ли. Да, мерзкой липкой слякоти: может, точнее - слизи, но и слякоти в то же время. На ощупь - мертвой и живой одновременно, чтоб понятны вам стали оба первых моих впечатления. Что еще? Пол и потолок. Оба - каменные, только верх гроба этого вроде как мхом порос, а низ - та же мерзостная грязь. Оглянулся: позади - окованная железом дубовая глухая дверь. Впереди - высоко вверху - забранное толстой решеткой оконце, в которое и без решетки не вдруг-то пролезешь. Уж что-что, а тюрьмы строить мы выучились. Не то что турки в Бессарабии понастроили... Бессарабия!.. И я на каменное ложе свое опустился. Без сил. Точно в миг тот выпустили их из меня. Так вот почему я здесь сижу сейчас. Потому что решетки с буйным озорством гнул в сухом и светлом каземате Бендеровской крепости, пока комендант ее пунш свирепый варил, а Пушкин ему зубы заговаривал. И Урсул бежал тогда, ловко в реку выбросившись, а Раевского взяли, а ниточка от него и ко мне привела. Ко мне, пособнику в дерзком побеге государственного преступника. ...И вспомнил старую, до желтизны седую цыганку. Глаза ее - пронзительные, без дна - вспомнил. И голос мамы Каруцы, монотонно слова ее переводившей: - Раны тяжкие она видит, но не они тебя в могилу сведут. Казенный дом с железными решетками видит... Права оказалась гадалка... Долго я сидел, бессильно плечи опустив. Бессильно потому, что все силы мои на борьбу с отчаянием уходили. Все, без остатка. Не щадил я их тогда, а потому - победил. Победил! Сам себя победил. И в голос, громко и четко, как на плацу, отдал команду: - Не раскисать. "Отче наш" - каждое утро. Бриться каждое утро. Есть все, что ни принесут. И ежедневно - не менее трех верст вышагивать. Понял, дворянский сын Александр Олексин? Коли все понял, исполнять сие приказываю неукоснительно! И громко сам же себе ответил: - Будет исполнено, ваше благородие... Свеча третья Менялись свечи каждую побудку. Менялись фигуры, голоса не имеющие. Порой и еда менялась даже - по воскресеньям, что ли? Да, менялось что-то все же, а значит, и жизнь где-то продолжалась, потому что в тишайших тюрьмах наших только по этим признакам и догадываешься, что она - существует. Лишь я себе меняться не разрешал, каждое утро непреклонные команды самому себе отдавая. Правда, уже не в голос, а про себя. Но исполнял я команды эти, как и положено русскому офицеру команды исполнять. Не раскисал. Молился. Истово, на коленях, как положено узнику. Старательно брился каждое утро, пальцами усы и баки свои оберегая, чтобы внешний вид сохранить вопреки всем казематам. Ел все, что приносили, котелок выскребая до донышка. И каждый день ровно три версты отмеривал, в полный голос походные марши распевая. Девять шагов - в одну сторону, девять - в другую, пары шагов отсчитывая. И - дошагался. * * * В неурочный час двери тогда заскрежетали. За ними в свете двух фонарей - офицер и аж трое солдат с примкнутыми штыками. - Следуйте за мной. - Позвольте сначала в порядок себя привести. - Если угодно. Сумку с кое-какими принадлежностями у меня не отбирали. Я почистил щеткой мундир, вытер тряпицей ботфорты, пригладил волосы. Руки, признаться, у меня подрагивали, потому что я решил тогда, что ведут меня прямиком на казнь. Зачитают приговор, неизвестно кем и за что сочиненный, и - либо петля на шею, либо - залп в грудь. И мечтать в казематах наших, ни в каких бумагах не обозначенных, об одном лишь можно: чтоб - залп в грудь. - Я готов. Долго вели. Сначала - по лестницам, потом - по сводчатым коридорам, а затем и по светлому, с до блеска навощенным паркетом, ступив на который я наконец-то сообразил, что казнить меня, кажется, пока не собираются. Остановились у дубовой двустворчатой двери. Солдаты по обе ее стороны замерли, а офицер дубовые створки настежь распахнул. Как перед генералом. - Прошу. И я шагнул в просторный светлый кабинет. Прямо напротив двери оказался огромный начальственный стол, за которым сидел тот самый полковник в голубом мундире. Любитель рожечной музыки. А по краям еще двое каких-то мундирных субъектов, на которых я тогда и внимания не обратил. Звякнул шпорами: - Поручик Олексин! Честь имею явиться! - Садитесь, Олексин, - буднично пригласил полковник. Я прошагал к стулу, стоявшему напротив начальственного стола, и сел. - Похудели, однако, - вздохнул полковник, поизучав меня довольно продолжительно. - Исключительно вследствие ежеутреннего бритья, господин полковник. - Молодцом, молодцом. Льщу себя надеждой, что и ответы ваши будут столь же бодры. Начнем с простого. Когда вы честь имели с коллежским секретарем Александром Пушкиным познакомиться? "Пушкин!.. - звоном колокольным в голове прозвучало. - Значит, и его хотят в урсуловский тот побег... Ну уж нет..." Это во мгновение все пролетело. С такой быстротой, что никто и заминки никакой не приметил. - С каким коллежским секретарем? - С Пушкиным, разумеется. С известным ныне поэтом. - Ах, с Александром Сергеевичем! - улыбаюсь как бы с облегчением. - Так со дня рождения своего. Нахмурился полковник: - Как понимать вас прикажете? - Так ведь земляки мы с Александром Сергеевичем, господин полковник. Отвечаю, что называется, глазом синим не моргнув. А сердце колотится - аж ребра стучат. "Злить, - думаю, - злить его надо, чтоб он от злости все вопросы про Бессарабию позабыл..." И потому улыбаюсь с некоторой нагловатостью даже. - От младых ногтей, следовательно? - В зыбке одной качались! Потемнел полковник. Потом - покраснел. Но заметил скучно (умел собою владеть, подлец): - Позвольте напомнить, что вы на допросе, сударь. Но отнюдь не в дамском салоне. - Безусловно, господин полковник. В дамском салоне я подобной искренности себе никогда бы не позволил. - Дерзости, вы хотели сказать? - А касательно дерзости, так она там к месту. Офицер без дерзости что дама без шарма. Наступило молчание: видно, голубой полковник в руки старался себя взять. А у меня сердце вдруг колотиться перестало. И не колокольный звон тревожный, а полковая труба во мне пропела. Кураж я свой поймал. Заседатели так заседателями и сидят, как и положено при истуканьей их должности. А полковник, порывшись в бумагах, извлекает пушкинскую рукопись и показывает ее мне через стол. - Узнаете? - На таком расстоянии я только стрелять умею. А читать - прощения прошу. - Так извольте встать и посмотреть! "Ага, - думаю, - разозлился. Так разозлился, что и про Бессарабию забыл..." Встал, вид сделал, что изо всех сил всматриваюсь. Не только наклонился - прищурился даже. - Вроде стихи. - Чьи стихи? - Не имею понятия. Не подписано, чьи. - Руку не узнаете? Что тогда во мне взыграть могло, кроме куража? А посему заулыбался я радостно да и пошел ва-банк: - Неужто ваши, господин полковник?! Взревел он, наконец: - Пушкина!.. Пушкина стихи возмутительные! К противудержавному восстанию зовущие! Откуда? Откуда они у вас? Признавайтесь, он подарил? Он?.. Вы же в зыбке одной качались! - В зыбке иными чернилами писать принято. Вот теми стихами мы с ним обменивались щедро, не скрою. - Остроумно, - сдержался полковник, хотя и вновь в краску его ударило. - Только откуда они у вас в виде, так сказать, первозданном, хотя и без подписи? Откуда, Олексин? Подумайте о себе сейчас. Вам каторга грозит, если не Петропавловская крепость навечно. Так что хватит шутить. Отшутились. Признаться, задумался я вполне серьезно, но как бы и раздвоенно в то же самое время. Для них - о своей судьбе, которой пригрозили не на шутку, а для себя - о Пушкине. И об Александре Сергеевиче - с куда большей тревогой, чем о себе самом. Какого ответа он от меня ждет в обмен на Алексеевский равелин? "Не могу знать" пройти не может, это ясно. На дороге нашел? Ни за что не поверят и гноить в Петропавловке будут, пока до корней не сгноят или пока я малодушно не сознаюсь. В чем же я должен сознаться? Да только лишь в правде святой. В истине, что Александр Сергеевич Пушкин подарил мне эти стихи на добрую память. Лично, из рук в руки передав. В полном списке, с теми строфами, которые цензура печатать не разрешила. Сорок четыре строки, которые мне Полиночка читала в страстный наш вечерок... И, умница, предупредила меня, дурака, относительно путов и лилипутов... Вот они, передо мной сейчас. Путы и их лилипуты. Или наоборот. Вот и надо, чтоб все - наоборот. Чтоб не вышло у них Гулливера в липкую свою паутину запеленать. Спасибо, Полиночка, спасибо, невеста моя, очень вовремя ты главное подсказала. А что не влюблен в тебя, прости великодушно. Может, еще и влюблюсь, в казематах вдосталь насидевшись. ...Может, так, может, и не совсем так бежали тогда думы мои. Дословно за давностью дней их не запишешь. Но одно могу с полной убежденностью и верой и сегодня сказать, дети мои: никогда, ни под каким видом не свершайте того, чего враг ваш от вас упрямо добивается. Ну, а друг в каземат вас ни с того ни с сего не упрячет, если, разумеется, он - Друг... "Надо, чтоб все - наоборот..." Вздохнул я горестно, до этого решения додумавшись. Головой сокрушенно помотал, чуть ли не всхлипнул даже. - Виноват, господин полковник. - Ну, ну? - оживился голубенький мундир. - Припомнили, когда подарок сей получили? - Все припомнил, - говорю. - Трактир тот гнусный, как в яви, вижу. Вот как вас. Истинный Бог. Водка преотвратнейшая, а карты перли, как на нерест. - Кому? По-моему, запутался полковник в моем чистосердечии. Иначе не спросил бы со столь изящным обалдением. - Как так - кому? Мне, разумеется. Кураж пьяных любит и всегда сидит на левом плече. - А Пушкин? - Что - Пушкин? Смотрим друг на друга с искренним удивлением. Полковник искренне ничегошеньки не понимает, а я - искренне все. Банкую по-крупному, и кураж - на моем левом плече. - Пушкин играл с вами? - Когда? - Ну, в трактире том, в трактире! - Нет. Почему Пушкин? Поручик какой-то понтировал с рябым лицом. Или в глазах у меня тогда рябило?.. Замолчал полковник. Платок достал, отер побагровевшее лицо и глянул на меня измученными, отчаянно усталыми глазами. Сказал неожиданно спокойным, почти отеческим тоном: - Повеселились предостаточно, Александр. А теперь отца пожалей, бригадира Илью Ивановича, он еще от удара не оправился. Матушку свою Наталью Филипповну тоже пожалей. Невесту свою вспомни, о свадьбе грядущей подумай. Вполне так может статься, что не выйдешь ты отсюда. Вполне. Поверите ли, жалко мне его стало. Семья, дети, карьера нелегкая. Не всякий дворянин в эту голубую службу шел, потому что презренной она считалась. Государству, может, и нужная, а честью дворянской отвергаемая решительно, язвительно, а подчас и грубо. Руки мы, офицеры, им, голубым мундирам, никогда не подавали. А коли подал бы кто, то тем же днем и рапорт бы своему командиру подал. С просьбой о переводе в самый что ни на есть глухоманный полк. Честь закон подпирает, но никогда не наоборот. * * * - Прощения прошу, господин полковник, - искренне сказал, без всякой задней мысли. - Шлея под хвост попала. - Пушкин подарил стихи об Андрее Шенье? - Пушкин много стихов мне дарил - вон они, в кожаной папке у вас под рукой. Там для потомства пушкинские подарки хранил. А эти стихи - отдельно. Сами видели во время обыска. Потому отдельно, что попали они ко мне и впрямь по пьяному счастью. Боже ж ты мой, как же мне хотелось лоб ладонью за-слонить! Да хоть бы почесать даже... Но удержался я. - Опять начинаете? - устало вздохнул полковник. - Снова "здорово", как говорится. Только несчастье ваше вполне даже трезвое сейчас. Уж трезвее и не бывает. - Да Богом клянусь, пьян был в лоскуты! - перекрестился я, поскольку истинную правду говорил в тот момент. - Лакея своего, Савку, чудом тогда не проиграл, на кон его поставив! Что-то в голосе моем и впрямь святою искренностью прозвенело, и полковник звон этот воспринял своим чутким жандармским ухом. - Значит, по-крупному игра шла? - Такой, знаете ли, кураж, что только пьянством моим окаянным объяснить можно. - И что же, банчок сорвали? - Полностью, господин полковник. Настолько полностью, что у поручика того уж и денег не осталось. Вот он стихами со мной и рассчитался тогда. Этими самыми, которые не в папке. Про Андрея. И я, каюсь, принял список этот даже с удовольствием. Молчит мой полковник. - Да кабы знал я, что стихи к печати не допущены, разве ж я стал бы их брать? Да я свою роту первым в полку поднял, чтоб Государя Императора защитить! - Вот это-то нас и удивило... Искренне признался, значит, в полку уже розыск провели. И несколько озадачились, поскольку рота моя и вправду лучшей считалась, а я мятежом на Сенатской площади громко тогда возмущался. От всей души, что называется. ...Это сейчас, сейчас они - герои наши легендарные, но в то время... В то время ни армия, ни простой народ ничего о них не знали. Ни целей их, ни дальнейших планов, ни понимания, ради чего все это сотворено. Замкнуто они держались, на все пуговицы застегнувшись, и посторонних к себе и на версту не подпускали. А любой гарнизонный офицеришка - он ведь тоже человек. Не пешка он в гвардейской высокой игре, он знать право имеет, зачем все делается да за ради чего. Вот когда узнал, ради чего, тогда и отношение к декабристам изменилось. Тогда героев в них увидели, только тогда, не раньше. И я - не исключение... - А с кем же все-таки играли вы в тот свой куражный день? И на какой станции? - На какой? Да на третьей... нет, на четвертой от Новгорода на Санкт-Петербург. А может, на Псков... Памятью помрачился, господин полковник. Одиннадцать дней пил беспробудно. - Помрачились памятью? С кем играли, где играли, когда играли - запамятовали? - Совершенно верно, господин полковник. Запамятовал до полного провального тумана. - Стало быть, вспомнить следует. - Полковник побарабанил пальцами по столу, глянул свирепо. - Вот и следуйте вспоминать! Свеча четвертая И последовал я вспоминать собственную провальную память. Вниз, в казематные погреба, где даже трензеля невозможно было хранить, а людей - возможно, можно и нужно, как выяснилось. Чтобы вспомнили либо истину, либо - угодное. Об истине я и не помышлял - в цене мы с ней расходились, - а угодное сыскным господам доброго размышления требовало. Судя по задушевной беседе с полковником, бессарабские проказы мои никого не интересовали, хотя я не понимал тогда, почему не интересовали, и опасался подвоха. Но по всему выходило, что их сильно заинтриговал полный список "Андрея Шенье". Может быть, не столько сам список, сколько путь, каким он в моих руках оказался. Самый короткий, понятный, а потому и удобный для них путь (от Александра Сергеевича в мои руки) я сразу же отверг решительно и бесповоротно. А кое-как, почти на бегу сочиненный мною сложный, неудобный и скорее подозрительный, чем ясный, путь отстаивал с пеной у рта, себя не щадя, несмотря на всю его дырявость, абсурдность и явное несовершенство. И я вовремя, исключительно вовремя ввернул, как чудом не проиграл собственного молочного брата, очень во-время и - к месту: таковое за все рамки выходило, а потому и запоминалось, и как мой Савка, так и смотритель на этом крест поцелуют со всей истовостью... Тут меня подтолкнули в каземат, я глотнул спертого, гнилого воздуха, захлебнувшись им, как жижей болотной. Шатнулся то ли от контраста, то ли от омерзения, влип рукою в склизь на стене и понял вдруг, что я для них - нуль. Никто. Пустота. Ямка на дороге, чуть качнувшая государственный экипаж. И упрятать меня хоть в московские подземелья, хоть в Петропавловские равелины для них никакого труда не составляет, как бы мой родной бригадир ни метался при этом по присутствиям, кабинетам да салонам: человека Россия видеть так и не научилась. Она с рождения близорука и видит только того, кто у трона суетится. А кто там поодаль шпагой отмахивается, честь ее защищая, или хлебушек ей к столу на собственном горбу тащит - тот всегда как бы в некоем казенном облаке пребывает, фигуры собственной не имея. Размыты очертания его для России, до той поры размыты, пока он, пупок собственный едва не развязав, каким-либо знаком себя не обозначит. Звездой, разумеется, всего лучше. Заметнее. Вот потому-то все к орденам, чинам да званиям так у нас и рвутся. Бешено рвутся, себя не щадя и других не жалея, чтоб только бы из того казенного тумана вырваться. Замеченным стать. Фигурою. Как-то, помнится, умный немец сказал мне в... Ляйпциге, что ли? Или в Баден-Бадене... - У вас, в России, талантливых да отчаянных куда как больше, чем во всей Европе. Конечно, больше. Иначе из казенной туманности не вырвешься. Контраст меж туманной массою и освещенными фигурами у нас ослепительно велик. До рези в глазах... Дней пять, что ли, я над этим парадоксом размышлял. Размышлял, неукоснительно и непременно исполняя отданный самому себе приказ: - Не раскисать, Олексин. Конечно, размышления мои аристократии не касались. Аристократия - каста замкнутая, родовыми узами перевитая, общим детством сплоченная в особое стадо, а потому и ощущающая себя иной породой. Но я не из их числа. Я из тех, кто мечом да шпагой их житейское спокойствие обеспечивал. Предки мои Царя-батюшку на Московском Земском Соборе среди своих знакомцев да родичей не выбирали. Недосуг им было: они границы Руси берегли, пока боярство прикидывало, кого сподручнее на трон посадить... И так всегда будет. Всегда. Во веки веков. Страна без краю, народу не сосчитать, и столица никогда никакой усадьбы не увидит, не услышит и не поймет... ...Не следует из сих казематных размышлений моих вывод делать, будто взбунтовался я душою своею, сыны мои любезные. Нет. Всякая власть - от Бога, чтоб народ друг дружке глотки не перерезал. И русская - тоже от Бога, и мятежничать да крамолу ковать супротив нее все едино что супротив премудрости Господней. Противузаконно сие и противуприродно. Но о странностях судьбы русского человека я тогда впервые задумался и к такому выводу пришел, что уж кому-кому, а нашему брату русаку милостей ждать от судьбы ли,

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования