Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Васильев Борис. Картежник и бретер, игрок и дуэльянт -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
где пища без труда и особых хлопот достается - только руку протяни), так и стал сражаться за Добро против Зла. Потому что и то и другое - с ним, во-круг и внутри его. В обществе каждом, народе каждом и человеке - каждом. Он ведь единственный изо всех Божьих созданий вкусил плода от древа Познания, но вкуса Добра и Зла запомнить ему было не дано. Дано было - познать, и познание это и есть мучительный прогресс человечества. Его Восхождение к недостижимому совершенству. А мерило грани меж Добром и Злом Господь обозначил. Грехом. Но и понятие греха тоже в душу не вложил, потому что грех осознать сперва надо. И дети поэтому созданы безгрешными: их старшие пониманию греха обучить обязаны. Поначалу - маменька, потом - семья, следом - труд среди людей и бой ради людей. Знаете, когда наших прапрародителей Господь из Рая изгнал? Когда они взрослыми стали. Детей из Рая не изгоняют. А изгнав и повелев им в поте лица своего снискивать хлеб свой, Он благо в них вложил, ими самими открываемое: Любовь. Одну-единственную Великую Любовь и Адаму, и Еве на все грядущие времена. И коли посчастливится Адаму познать, что Ева его из его же ребра сотворена, а Еве - восчувствовать, что она - частица его, тогда, и только тогда им благо это является: они - друг для друга. Они - одно целое, друг друга они нашли и - воссоединились. Обрели счастье. А потому - не спешите соединять судьбы свои. Если одно лишь желание вами движет к предмету страсти вашей, это - не любовь. Это - страсть всего лишь. Вожделение. Утолите его, и кончится тяга ваша. Но когда мужчина боль ощущает в отсутствие предмета своего - это ребро его, из которого его Ева сотворена была, в нем криком кричит. А женщина - тоску по своему ребру. Боль мужчины и тоска женщины - сигналы того, что нашли они друг друга, что Любовь - Благословение Божие, в души их стучится мужской болью и женской тоской непереносимой. И это, только лишь это - тоска и боль - и есть зов Любви, а не вопль плоти. За нею и ступайте, ибо нашли вы счастие свое... Вот что открылось мне спервоначалу, и вот что осознал я. По вновь возникшей боли осознал, навеки утеряв ту, что создана была только для меня. Одного-единственного. Из моего ребра создана и увезена в Италию. Навсегда. Никак не менее недели я над этим своим прозрением размышлял. А в остальном - существовал как существовал. Версты свои отмеривал, щи хлебал и крыс дрессировал, чтобы место свое знали. А что невнятно свое открытие изложил, прощения прошу. Не в халате, не с трубкой в зубах, не с бокалом вина перед камином в удобном кресле... Дней двенадцать, что ли, минуло, и распахнулись двери моего каземата. На пороге - молодой, старательный, румяный от исполнительности офицерик. За порогом - двое солдат с ружьями. - Прошу за мною следовать. Привел себя в порядок, как мог. Мятый мундир почистил, пыль с ботфортов смахнул, причесался, усы расправил. И шагнул за порог. Снова - карета с окнами, зашторенными снаружи, снова - перестук копыт по петербургским мостовым, снова - жандармское молчание в ответ на все мои во-просы. Наконец остановилась карета, дверцы распахнулись, и я вылез. Мощеный двор, казенные здания со всех четырех сторон и - безлюдье. Подъезд, лестничный марш, коридор и - строгая казенная дверь. Важная, как штатский генерал, получивший чин за вовремя рассказанный анекдот. Обождал, пока офицерик доложит, и распахнулись предо мною дверные дубовые створки. Вступил в кабинет. Поменьше московского, да и заседателей нет за присутственным столом. В полном одиночестве восседает за ним молодой подполковник. С рыжими бачками, но - без усов. А секретарь - тихий, как тень, - за отдельным столиком у меня за спиной. Подполковник бумаги листает, так на меня и не глянув. Ну и я, естественно, представляться ему не стал. Впрочем, это его не обескуражило. Буркнул, так и не глянув: - Прошу садиться. Сел на стул перед его начальственным столом. Что-то в рыжем подполковнике было нестерпимо раздражающим. Что-то казенно-бумажное, немецко-старательное. Мне это не понравилось, почему я и закинул ногу на ногу весьма вольготно. Подполковник чуть приподнял бесцветные брови и говорит: - Вас доставили на допрос. Явно намекал на мою салонную позу. Но я ее не изменил. - Я лишен чина и дворянства? - Чина и дворянства может лишить один лишь Государь. Следствие по вашему делу еще не завершено, следовательно, Государю еще не доложено. "Следствие - следовательно". Скучный господин. - Слушаю вас, подполковник. Допрашивайте. Вновь бровки его вздрогнули: видно, резануло его канцелярскую душу, что я запросто подполковником его назвал, а не "господином подполковником". Значит, не служил ты в полках, казенная душа... - Предварительное расследование выяснило, что вы выиграли полный список "Андрея Шенье" в карты у неизвестного вам поручика. - Спьяну, подполковник. Исключительно спьяну. Занесите в допросный лист, если сие уточнение в нем отсутствует. - Присутствует уточнение, присутствует, - с неудовольствием сказал подполковник. - Однако при этом присутствии отсутствует другое весьма важное ваше объяснение. Весьма важное. - Какое же? - Строка наверху. Над поэтическими строфами. Так сказать, обращение к читателям. - Обращение? - Я сразу сообразил, что он имеет в виду, однако переспросил с максимальным удивлением. - В первый раз слышу. - Не сомневаюсь. С ехидцей сказал подполковник. Даже чуть улыбнулся при этом. Подсиживают моего московского полковника, подумал я. И спросил: - Покажите-ка. Может, оно позднее появилось? Пока я крыс в каземате правилам приличия обучал? - В свое время. Все - в свое время. Подполковник через стол протянул мне лист бумаги и перо, предварительно ткнув им в чернильницу: - Извольте записать то, что продиктую. Я развернулся лицом к столу, взял перо. - Пишите цифрами: "Тысяча четыреста четырнадцать. Десять. Четыре. Четырнадцать". Написали? Теперь - словами: "Сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь..." Написали? Дайте мне. Перегнулся через стол, схватил, даже песком не присыпав. И стал сличать мои записи с тем, что когда-то написала Полиночка. Я знал, для чего мне этот диктант устроен, а потому и не волновался. Не ту карту они прикупили. Не в масть. - Кто это написал? - Что - написал? Подполковник - вновь через стол перегнувшись - показал мне пушкинский список, над которым когда-то Полиночка в торжестве от прозорливости своей написала: "На 14 декабря". - Это ведь не ваша рука? - Вообще эту надпись впервые вижу. - Кто же ее сделал, по-вашему? - А Бог ее ведает. Я ведь не надпись выиграл, я стихи выиграл. И не читал, что да кто там написал. Может, сам Пушкин. Знал, что тут у них - пустышка. Пушкинский почерк был похож на почерк Полиночки, как моя сабля на мой ботфорт. - Нет, это не Пушкина рука, - вздохнул подполковник, вновь удобно угнездившись в кресле. - Давайте разбираться. Давайте все вспоминать и разбираться. Кому вы показывали сей список? - Никому. - Так-таки и никому? - Так-таки и никому. - И в полку выигрышем не похвалялись? - Вообще никогда не хвастаюсь. Ну и пошло-поехало. Часа четыре скакали мы по манежному кругу, на котором, как известно, доскакаться до чего-либо - пустое занятие. Но подполковник был упорен, менял аллюр, даже направление, однако ничего не добился. Перебрал всех моих приятелей, знакомцев и даже родственников, но ни разу не упомянул о невесте моей. О Полиночке. И я возблагодарил Господа, что помолвку мы не оглашали из-за батюшкиного удара. Кончилось тем, что он раскраснелся, вспотел и уморился. - Кто же это мог написать?.. Я пожал плечами. Эта скачка вопросов вокруг да около окончательно убедила меня, что они пытаются добраться до Пушкина. Заполучить его в свою паутину, и здесь я не желал служить им ни проводником, ни пособником. Ни в каком виде и ни при каких условиях. По разные стороны барьера мы стояли, и я позиции своей менять не собирался, хотя и не имел права на ответный выстрел. - Ладно, - со злорадством сказал мой новый дознаватель. - Будете крыс дрессировать, пока не вспомните. - Каким же образом можно вспомнить то, чего вообще не было? Не подскажете? - Всяко бывает, Олексин, всяко, - улыбнулся вдруг подполковник. - Озарение может на вас снизойти. Озарение и понимание. Думайте, думайте, вы же - игрок, и я вам предостаточно карт на стол выложил. И все - в масть, заметьте. Гнусен намек его был: выдумать нечто, чтобы оговорить Александра Сергеевича. Гнусен и подл, но я сдержался. Нельзя мне было свои истинные чувства жандармам показывать. Никак нельзя. К счастью великому, мои отношения с Пушкиным, моя любовь к нему и мое восхищение места в жандармских мозгах не занимали. В таком раскладе мне повезло, повезло отчаянно, хотя поначалу и обидело. Как же так, я ведь в бессарабской ссылке с самим Александром Сергеевичем приятельствовал, со Спартанцем Раевским, с Руфином Дороховым на дуэли дрался! Это же счастливейшая заря жизни моей, а вы, мундиры голубые, - будто и не было ее у меня? Обидно. А промерзнув в казематах, изголодавшись да кашель подцепив, сообразил, что за расклад у них, и - возрадовался. Возрадовался, что не догадались там копнуть, что мимо майора Владимира Раевского проскочили, мимо Урсула, а заодно - и мимо Пушкина. А вот почему проскочили, долго понять не мог. Только потом уж, потом догадался, наконец, что юнцом безусым во времена кишиневские я для них выглядел. Фоской, картежным языком выражаясь. Ну, а какой с фоски прок? Она только для сноса и годится. Поэтому жандармы и скинули это время, будто и не было меня в нем вообще. Осьмнадцать лет, румяная пора!.. Свеча седьмая Сколько дней после этого разговора меня никуда не вызывали, сколько дней я крыс приличным манерам обучал, версты парами шагов отмеривал да неизменные щи дважды в сутки хлебал - не помню. День в день был, и все - трефовой масти предсказанного мне древней цыганкой казенного дома. Но ни бодрости, ни веры я не терял. Бодрость во мне поддерживалась неукоснительным исполнением приказа, себе самому отданного, а вера - Библией. Читал я ее вдумчиво и неспешно, по два, а то и по четыре раза каждый стих перечитывая. Чтоб сквозь человеческое понимание до Божественного смысла добраться, а потому и продвигался в аллюре улитки. И как-то, перевернув очередную страницу, с трудом различил на полях блеклую, выцветшую до бледной ржавчины надпись: УСП г - 1 шо - 1 оо - 17 нч - 282 гл - 67 т - 903 и всего - 1271 Долго я ничего не мог понять. Что за буквами кроется, кто за цифрами стоит?.. Ясно одно было - это подсчет. Но чего - подсчет? Людей или рублей? Потерь или приобретений? И неизвестно, удалось бы мне загадку сию решить, если бы однажды, едва проснувшись, а может, и в схватке со сном еще, я не призадумался: а кто вообще мог это написать? Ну, естественно, узник вроде меня, кто же еще? Но - чем? Чернил и перьев в казематах и быть не может, и быть не должно. Вот тогда я и стал заново эту бледно-ржавую надпись изучать. Но теперь не что написано, а - чем написано. И так книгу вертел, и этак... И вдруг осенило меня. Подвигло, что ли, не на разгадку тайны сей, а на опыт. Отгрыз я тонюсенькую щепочку от черенка ложки, рванул нижнюю губу зубами до крови, намочил ею щепочку и на последнем листе Библии написал: "БЛАГОДАРЮ ТЯ, ГОСПОДИ". Надпись вполне безобидная, даже если бы кто и заинтересовался ею. Рыхлая бумага быстро кровь впитывала, макать самодельным пером в самодельную чернильницу приходилось мне беспрестанно, но я дописал, закрыл Библию, а щепочку изгрыз чуть ли не до стружек. Полдня ранку на губе зализывал, пока не затянуло ее, и определил себе срок: три дня. И три дня Книгу в том месте, где надпись сделал, не открывал. А на четвертый - открыл. Надпись моя впиталась, поблекла и как бы выцвела до бледно-ржавой желтизны. Я сравнил ее с таинственными цифрами, и все недоумения пропали. Да, никаких сомнений: подсчет тот делал узник. Но писал - кровью собственной, следовательно, писал нечто, очень уж для него важное. Жизненно важное. И, судя по цвету моей надписи, совсем недавно, по всей вероятности незадолго до меня. А кто прошел незадолго до меня сквозь эти казематы? Декабристы. Этой зимой, которая только-только первой весенней оттепелью вздохнула. Их прямо с Сенатской площади... И тут сказал себе вслух: - Тпру, Олексин! Сенатская площадь. Это - "СП". А "УСП"? Если "СП" я угадал, то "УСП" - "убиты на Сенатской площади". Эту догадку подтверждает и первая строчка столбца: "г - 1", поскольку убит был один генерал. Милорадович, застреленный Каховским. И один штаб-офицер тогда погиб. Знал я его фамилию, знал, кто-то говорил в полку... А в столбце - "шо - 1". То есть один штаб-офицер. Все сошлось, весь пасьянс. Помнится, от такого открытия я на месте усидеть не смог. Вскочил, по каземату пометался. Потом сел, вгляделся в блеклую надпись на полях, и все для меня окончательно стало ясным: Убиты на Сенатской площади: генерал - 1 штаб-офицер - 1 обер-офицеров - 17 нижних чинов - 282 гражданских лиц - 67 толпы - 903 и всего - 1271. Не знаю, откуда мой предшественник по темнице мог взять цифры погибших 14-го декабря: их держали в строжайшей тайне, их нигде не печатали, о них даже не упоминали. И мне одно объяснение пришло в голову: сообщили со стороны. Через дежурных офицеров Петропавловской крепости, через адъютантов и курьеров, через помощников дознавателей да и самих дознавателей, через случайно, на лестницах или в коридорах встреченных офицеров. Офицерское братство не смогли поколебать никакие ссоры, дуэли, обиды и разногласия, почему и пришлось придумать жандармский корпус в голубых мундирах, руку владельцам которых не подавал ни один офицер русской армии... Впрочем, я об этом вам уже докладывал. ...Человек несовершенен, и я никогда не встречал человека совершенного. Долгое время считал, что виною несовершенства человеческого служит лень, а потом задумался: ну, а лень-то - откуда? Чем подкармливается она в нашей душе, ибо не попадались мне что-то ленивые звери. Зверь ленив, когда он сыт. Так, может быть, и человек тогда ленив, когда душа его наелась до отвала? Но чем же может насытиться наша душа?.. Долго я над этим размышлял: уж чего-чего, а времени мне хватало. Не столь уж важно, как именно ползла моя мысль, но важно, до чего она доползла. Я, как мне показалось, в конце концов нашел ответ, что же закармливает душу человеческую до сытости с отрыжкой. Для себя, разумеется... ...Это - не пища, тело питающая. Это всего лишь жвачка, дающая обманное ощущение сытости. Все в детстве, наверно, любили жевать вишневую или сливовую смолку: затвердевший сок дерев этих, которым они раны, трещины да надломы свои затягивают. Вспомнили, о чем толкую? Такой жвачкой для души человеческой является самоуверенность. Сколь часто заменяет она нам тяжкий путь размышлений! Едва начав о чем-то думать, человек в поспешности хватается за самопервейшую, навязшую в зубах мысль, тут же объявляя ее истиной. Он щадит себя, силы свои и нервы свои, убеждая душу свою, что ответ уже найден и ей не о чем более тревожиться. Самоуверенность есть самообман души нашей. Замена живительных сомнений пустой убежденностью в собственной непогрешимости. Я проверил сей постулат на собственном опыте. По счастью, он оказался не столь уж печальным, хотя вполне мог им стать. Душа обязана трудиться, дети мои. Не позволяйте ей пережевывать жвачку простейших решений... Свеча восьмая Вторично дверь моего Петропавловского каземата распахнулась в сырых петербургских сумерках. В столицу шла весна, из прорубленного в Европу окна уже стремился теплый ветер, и день заметно прибавился, что сказалось даже в сумрачной темнице моей. Но меня куда-то везли в то время, когда служба во всех присутствиях закончилась, чтобы через время некое переместиться в храмы Божии. Семья моя, свято соблюдая православные обряды, особой религиозностью никогда не отличалась, поскольку предки мои, насколько мне было известно, добывали хлеб насущный не серпом да цепом, а мечом да шпагой. Такой способ деятельности во благо Отечества необходим и достоин, однако по самой сути своей он как-то не совсем, что ли, совмещается с постулатами Нагорной проповеди. И "не убий" для воина - завет относительный, и "не укради", и "не возжелай", и многое другое: а la guerre comme а la guerre ("на войне как на войне"). А потому я, грешный, о Пасхе узнавал тогда лишь, когда в нашем доме начинало пахнуть куличами. И в тот вечер подумал вдруг: уж не в церковь ли меня везут ко всенощной?.. Однако здание, подле которого меня из арестантской кареты высадили, на храм Божий мало походило. Менее, скажем, нежели армейская шинель на поповскую рясу. Да и сам подъезд с застывшими часовыми тоже. Поднялись на второй этаж по пустынной лестнице, прошли в залу с двумя настенными зеркалами в бронзовых рамах и изящной, совсем уж не казенного вида мебелью. Мой сопровождающий, велев обождать, исчез за тяжелой, бронзой отделанной дверью, и я замер подле одного из зеркал. Потому замер, что в зале этой парадно-приемного вида оказалось целых два генерала и никак не менее дюжины штаб-офицеров, не обращавших, впрочем, на меня, жеванного казематами арестанта, ровно никакого внимания. Из-за той двери, за которой скрылся мой крепостной офицерик, вышел молодой жандармский капитан и остановился перед зеркалом в шаге от меня. "Франт, - подумал я нелюбезно. - Ишь охорашивается, крыса жандармская..." - Обращение - ваше высокопревосходительство, - вдруг шепотом, но вполне явственно сказал этот франт, по-прежнему глядясь в зеркало. - Почаще, он это любит. Не задерживайся с ответами - подозрителен. И не вздумай изворачиваться, он многое знает. Лучше умолчи. Так безопаснее. И пошел себе к выходу, на меня так ни разу и не взглянув. Но сказано-то было для меня! В этом не могло быть никаких сомнений, и сердце мое прямо-таки теплой волной обдало: "Живо! Живо ты еще, братство офицерское, живо!.." И вспомнил тут я, что при формировании голубого Жандармского корпуса многих армейских офицеров переводили в него помимо их желания. Повелением простым переводили. Те, кто мог, сразу же в отставку подавали, ну, а те, кого одна лишь служба кормила, у кого родовое поместье - с гулькин нос или сестер незамужних куча, тем некуда было деваться. И напялили они голубые мундиры на верные армейские сердца... Неожиданно дверь распахнулась. Мой надзирающий офицерик выглянул: - Проходите. Я мятый свой мундиришко одернул, шагнул за порог и очутился в огромном кабинете. Освещен был лишь стол да круг подле него: два кресла, что ли. Стены в сумрак уплывали, но фигура в генеральском мундире, восседавшая за столом, выделялась от этого еще отчетливее. И я рванул к ней с места строевым шагом. - Поручик Олексин, ваше высокопревосходительство! Честь имею явиться! Генерал, глаз от бумаг не оторвав и на меня не глянув, бросил отрывисто, по-сановному: - Садитесь. Я поспешно сел, замерев на краешке кресла.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования