Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Васильев Борис. Картежник и бретер, игрок и дуэльянт -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
Вместе с Пушкиным?.. - Ознакомьтесь. И бумагу передо мной положил. Я прочел, пожал плечами. - Согласны? Тогда внизу прошу написать: "С моих слов записано правильно". И расписаться. И это было новым. До сей поры мне дознавательных листов не показывали и подписи под ними не требовали. Я написал то, о чем он просил, и поставил свою закорючку. - Вот и отлично. Можете идти. - Куда? - Крыс дрессировать. (Надпись на полях. Другими чернилами: ...Уж позднее, позднее, много позднее узнал я, что Государь прекратил мышиную эту возню вокруг Пушкина. Что лично принял его, долго беседовал, простил все прегрешения. Что милостиво вызвался быть его цензором, вернул из ссылки и повелел служить отныне при Дворе. И "Дело" жандармское развалилось. Развалилось, но остался свидетель, от которого Бенкендорфу необходимо было избавиться во что бы то ни стало. Свидетелем был я.) Свеча десятая И вновь я в своем каземате. Вновь - обязательные версты от двери до окошка, Библия, кашель, щи дважды в день и вполне дисциплинированные крысы. На подкормку приходят строго по команде, когда постучу. А потом - по норам, и не видно их. До следующего моего приглашения. ...Не бойтесь одиночества, дети мои. Весь мир одиночество самым тяжким наказанием полагает, и для очень многих оно и впрямь ужасно. Но надо себя преодолеть, тогда оно из наказания способно превратиться в самоуглубление. Высшую форму существования самодостаточной личности. Вспомните древних философов, святых отшельников, мудрых монахов-затворников. Если ты умеешь размышлять, сам себе вопросы задавать и отвечать на них, спорить сам с собой, а в спорах сих новые истины открывать, ты - самодостаточен, и никакой каменный мешок тебе не страшен. Одиночество снаружи куда легче одиночества внутри, если душа твоя научена трудиться... Странно, но, думая обо всем, что только в голову приходило, я ни разу не только не задумался о последнем свидании со своим дознавателем, но и вообще не вспоминал о нем. Его высокопревосходительство генерал Бенкендорф настолько прочно вбил в меня два основных вопроса, на которые ждал ответов, что все остальное представлялось мне лишь отвлекающим или, наоборот, побудительным маневром, чтобы подтолкнуть меня к этим ответам. Своего рода шенкелями представлялось, посылающими меня на двойной прыжок. Вот почему я напрочь выбросил из головы послед-ний допрос, а заодно и свою собственную подпись, впервые с меня востребованную. ...Я размышлял о личности. Не о ее влиянии на историю или там общество, а на ее зарождение, становление, рост и осознание самою себя таковой. То ли потому, что я возгордился, ощутив в себе зачатки ее, то ли из-за душою расслышанных слов отца поняв вдруг, что я есть не просто говорящее, кое-как соображающее и даже немного размышляющее двуногое животное со вложенной в меня душою Божией, а некое звено между прошлым и будущим. Меж дедами и внуками, меж "Я" и "МЫ": семья, род, клан, если угодно. А поняв это, понял и то, что коли звено я, то, стало быть, должен, обязан пред прошлым и будущим быть крепким, прочным и - без единого ржавого пятнышка. Ни внутри, ни снаружи. Вероятно, в этом и заключено содержание чести. Не внешней, не для показа другим, а безупречной прежде всего для цепочки рода собственного. Для всех предков и всех правнуков, ибо тем я умножаю общую копилку внутренней силы рода своего, а не заимствую из нее на потребу дня сегодняшнего. Признаю, путано излагаю, но сейчас, сейчас соображу. Солдаты любят говорить, что-де "на миру и смерть красна". Они - крестьяне, и мир для них - община. Дворянин так никогда не скажет, поскольку "красота" гибели ни-сколько не уменьшается для него и при гибели в одиночестве, один на один с врагом. Например, на дуэли. Почему такое различие в оценке собственного достоинства? Не потому ли, что дворянин никогда не бывает сам с собой наедине? Он обладает исторической памятью, коли родители не поленились вложить ее ему в детстве. Крестьянин лишен этого: далее деда он вряд ли кого помнит. Да и нет нужды у него запоминать их, потому что они делали то же самое, что делает он: трудились на господской ниве до седьмого пота. Историческая память - основа доблести потомков. Родник чести их, достоинства, гордости и отваги. И если мужик в силу каторжного однообразия труда своего лишен возможности черпать из прошлого примеры особого служения Отечеству, то дворянин не только имеет такую возможность, но и обязан приумножать ее всю свою жизнь для передачи детям своим и внукам своим очищенного и углубленного им лично источника родовых традиций и примеров. А на это способна только личность. Так что же тогда такое - личность? Личность есть человек, внутренне, душою своею осознавший себя как звено истории рода своего, а следовательно, и Отечества в целом. Вот о чем размышлял я в каземате Петропавловской крепости. Размышлял путано и непоследовательно после странного допроса с подписью допросного листа. И записал тоже путано и непоследовательно, потому что не дано мне способности ясно излагать мысли свои. Ни в беседах, ни на бумаге тем паче. Это в уме они ладно складываются, а в яви - прощения прошу. И нить рвется, и слов не хватает. Ну, уж как есть, дети мои... А так - в действительности, не в раздумьях - ничего не происходило, пока ручьи не потекли. Но зажурчали ручьи - и распахнулись двери каземата. - Собирайте вещи, Олексин. - Куда? - Куда повезут. "Сибирь!.. - почему-то билось у меня в голове, пока собирал я свой скромный скарб. - Сибирь..." Сунули в зашторенную карету, повезли. Со мною в ней какой-то немолодой капитан трясется, вздыхая и охая. На козлах рядом с кучером - жандарм, позади... Нет, никого вроде позади нету. Значит, не под конвоем везут, а "в сопровождении". Значит, не в Сибирь, слава Тебе, Господи!.. Не в Сибирь!.. Из Санкт-Петербурга выехали и неспешно куда-то за-тряслись. Неспешно лошадей на станциях меняли, неспешно молчаливый капитан меня обедами кормил, угрюмо отмалчиваясь на все мои вопросы. И на третьей, что ли, станции я наконец-то сообразил, что едем мы прямехонько во Псков. - Во Псков путь держим? - спросил. Вздохнул капитан. Весьма недовольно. - Во Псков, во Псков. Оставьте вопросы свои, не желаю я разговаривать. Ни разговаривать, ни отвечать даже. У меня - жена, дети, год служить осталось... До самого Пскова ехали молча. А перед ним на последней станции задержались по воле угрюмого сопровождающего моего, все помыслы которого в одном девизе заключались: "Абы дослужить". И - как понял я позднее - для того лишь задержались, чтобы въехать в город в синих весенних сумерках. Ну, наконец приехали. Думаете, в тюремный замок? Я тоже так думал, а оказалось - на гарнизонную гауптвахту. И я вздохнул с огромным облегчением. Гауптвахта - это все-таки армия. А не жандармский голубой корпус. Сопровождающий меня под расписку начальнику гауптвахты сдал - тоже, кстати, капитану и тоже - немолодому. И укатил в своей карете восвояси, едва кивнув мне. - В чем дело, капитан? - спрашиваю, когда меня начальник лично доставил в очередной каземат для строгого содержания. - Меня ведь к вам - прямо из Петропавловки. - Знаю, Олексин, - вздохнул он. - Приказано содержать вас на строгом режиме, но на полном армейском довольствии. Прогулки запрещены и разговоры с вами - тоже. На сколько времени, мне неизвестно. Так что прошу потерпеть. И вышел, дверь снаружи заперев на висячий замок, что я определил натренированным ухом своим. Свеча одиннадцатая Свеча горела. Толстая, армейская. И каземат тоже был армейским: из кирпича, а не из камня. Окно забрано решеткой, такую бы я согнул, даже ослабев на жандармских харчах. Каземат - сухой, койка - армейская. С армейским одеялом, офицерской простыней - впервые! - и подушкой с чистой наволочкой. Все это я мгновенно оценил, уже немалый опыт имея, а оценив, окончательно удостоверился, что жандармы от меня отступились, возвратив в армию. Разбирайтесь, мол, сами. Почему? Почему же они меня из лап своих мохнатых выпустили?.. Вот эта непонятность и мешала радости моей. То есть я ее, конечно, ощущал, но не осознавал, что ли. Мерил очередной каземат шагами и думал, думал. Вспоминал, сравнивал, понять пытался. Меня терзало полное непонимание причин того, что вдруг произошло. Может быть, арестовали Пушкина и я стал им больше не нужен? Нет, это вряд ли. Пушкин надписи "На 14 декабря" и в глаза не видал, доказательств противного у жандармов нет, и тут им без меня никак не обойтись. Тогда что же? Моим объяснениям поверили, посадив в кутузку патриота коннопионера? Тоже маловероятно, доносчиков они не сажают: кто же тогда доносить-то им станет? Вступился кто-либо за меня? Но кто же вступится, когда батюшка мой во втором ударе?.. Может, с батюшкой что приключилось? Может, батюшка мой... помер батюшка, потому и отпустили меня?.. Нет, нет, быть того не может, потому что батюшку в Санкт-Петербург перевезли: Бенкендорф сказал, что матушка моя его лично о свидании просила... Нет, конечно же, нет. Не потому я сейчас во Пскове оказался. А тогда - почему? Почему я во Пскове да еще на армейской гауптвахте?.. Совсем запутался я тогда, но вовремя правильное решение выбрал. Опять себе приказ отдал, отцовский завет исполняя. Лег и уснул. Даже без сновидений. Утром - по заведенному порядку. Молитва, три версты парами шагов по кирпичному полу. Бритье на ощупь. А тут и завтрак солдаты принесли. Добрая миска гречневой каши с конопляным маслом, хлебушка вволю, солдатская кружка... крепким чаем заваренная. Чаем! Глазам своим не поверил - вкусу поверил. И аромату. Откуда? Солдатам китайский чай не положен... Оттуда. Из братства офицерского, вот откуда. Всхлипнул я, признаться. Не удержался... Четыре дня и пять ночей так отсидел. Просох изнутри, кашель на убыль пошел. И отъелся малость. Не столько, может быть, отъелся, сколько чувство постоянного голода утолил. Привел, так сказать, организм свой в некое равновесие. А днями опять крыс обучать пришлось. Но я уже имел опыт: одну подстерег, ботфортом ее о стену шмякнув, другие опасаться стали. И начал я их заставлять появляться передо мною только по моему сигналу. На кормежку. Поели хлебушка и - марш по норам. Быстро привыкли, твари сообразительные. Да, так на четвертый день - после завтрака уже - распахивается дверь. Начальник гауптвахты. Тот самый, что меня встречал. - Сегодня к четырем пополудни приказано доставить вас под конвоем в полк. На суд офицерской чести. - На суд?.. Помолчал капитан. Сказал тихо: - Я карету для вас достану, Олексин. И вышел. Арестанту - карету. Чтоб не вести меня через весь город под конвоем. Единственное, что он мог для меня сделать. Кроме крепкого чаю, разумеется. ...Ох, милые, любезные сердцу моему потомки мои! Не могу я писать о суде чести. Не могу. Я - офицер, сын офицера, внук офицера, правнук... ну, и так далее. Я - оттуда родом, из офицерского братства России. Я никогда законов его не нарушал, ни в чем я не повинен пред товарищами моими, но... Но приказано было сие свыше, как я потом узнал. Свыше приказано, а посему и судьба моя была предрешена. Приговорен был я еще до решения офицерского суда... А потому просто перескажу вкратце, в чем меня обвинили да чем все закончилось. Обвинили меня ни много ни мало, как в противуправительственной деятельности. А заключалась она в том, что я вел со своими солдатами разлагающие и смущающие души их беседы о воле. О том, что они - граждане России, а не холопы помещиков своих, и дети их тоже будут гражданами, а не рабами. И все однополчане мои, друзья и сослуживцы помалкивали, головы опустив. Один только юный прапорщик княжич Лешка Фатеев, неизвестно за какие провинности в наш армейский полк переведенный, вскочил и выкрикнул: - Как же не стыдно вам, господа офицеры! Да Олексин честнее любого из всех, здесь присутствующих! Осадили его. Он не соглашался, с места вскакивал. Тогда приказали тотчас же покинуть собрание. Вышел Лешка Фатеев весьма демонстративно. Милое мое "ваше сиятельство"... Двое штаб-офицеров выступили, как и полагалось им выступать. Пробурчали что-то маловразумительное, осуждая непозволительную революционность мою. Потом поспешно перерыв объявили, вроде как бы для совещания. И во время этого перерыва меня наш полковой врач Аристов Семен Семенович к себе в кабинет увел. Для того, полагаю, чтобы я с офицерами не якшался. - Батюшка ваш, поручик, болен весьма опасно. - Что значит "весьма опасно", Семен Семенович? - А то значит, что разрушительный удар, голубчик, - вздохнул Аристов. - Я осматривал его, когда Наталья Филипповна, матушка ваша, из поместья в Санкт-Петербург его везла. Правда, он - в полном сознании, но речь его измята изрядно. - Есть ли надежда? - Надежда есть, как врач вам говорю. Ему покой нужен, полный покой. Я просил командира полка повременить с этим судом, чтобы больного поберечь от неприятностей, но... - Семен Семенович беспомощно развел руками. - Сказал, что не в силах он исполнить сие. Так что мужайтесь, поручик, мужайтесь. - Но, Семен Семенович... - Мужайтесь, Олексин, - подавив вздох и, как мне показалось, весьма значительно сказал наш добрый полковой врач. Тут кликнули, что пора возвращаться к продолжению заседания, и мы прошли в залу. Приговор зачитали как-то чересчур уж поспешно. Я стоял, и вместе со мной в зале стояла гробовая тишина. А высокие судьи ни разу голов не подняли, а если и поднимали их, то изо всех сил смотрели мимо меня. Суров был приговор. Лишение офицерского звания и ссылка в действующую на Кавказе армию рядовым солдатом. Кажется... Да нет, что уж там кажется, когда - точно. Точно в глазах у меня потемнело, сердце вроде остановилось, и... и качнулся я даже. - Он же грохнется сейчас! - вскочив, крикнул подпоручик Гриша Терехин. Бросился ко мне, поддержал. Кто-то воды принес. Выпил я полный стакан, и все вроде бы назад вернулось. - Благодарствую, - говорю, - господа офицеры. А председательствующий, молчавший во время этой легкой сумятицы, дочитал последнюю строку приговора: - Приговор офицерского собрания вступает в силу после Высочайшего его утверждения Государем Императором. До сего утверждения определить поручику Александру Олексину содержание на гарнизонной гауптвахте. Вот и все. Крест на военной карьере. Но я о себе не думал. Я думал о бригадире своем и о словах Семена Семеновича Аристова, полкового врача: "Ему покой нужен. Полный покой". Шум поднялся среди господ офицеров. Все громко говорили, что приговор сей неоправданно суров, а вернувшийся княжич Лешка Фатеев пытался собирать подписи однополчан под петицией Государю. Но тут вошел караул, и я был препровожден на гауптвахту. Правда, в карете, а не пешком через весь город Псков. Как уж там себя чувствовал, сами представьте. Представьте, что вы только что услышали смертный приговор собственному отцу с отсрочкой казни на неопределенный, но очень небольшой срок. И все же внутренне не верил я, что Государь может утвердить такое постановление полкового офицерского собрания. Полагал, что командиры полковые со страху рубанули по самому высшему разряду в надежде, что наверху отменят их решение, а усердие - запомнят. Для России подобные случаи уж давно и не случаи, а - норма. Перестараться куда как безопаснее, нежели недостараться: этот закон неписаный не только среди чиновников популярен весьма, но и всюду, где приходится самим решения принимать. За перегиб у нас журят с улыбкой, за недогиб - с отмашкой бьют. Так думал я о своей судьбе: человек и за былиночку хватается, когда в пропасть летит. Так что особо беспокоиться у меня причин вроде как бы и не существовало: я их судорожно надеждой драпировал. А вот за батюшку - были, и я о нем куда больше тогда думал, чем о себе самом. Но порядку не изменил ни разу. Подъем с зарею, молитва, версты, бритье... Не помню уж, сколько дней так прошло - мало, очень мало! Только однажды распахнулась дверь темницы моей, и вошли судьи мои во главе с командиром полка. А за ними - и наш псковской губернатор. И сердце у меня оборвалось: неужто с батюшкой что?.. Слава Богу, нет!.. - Батюшка ваш чувствует себя неплохо, - торопливо сказал командир полка, лицо мое увидев. А заместитель его тотчас же добавил, что меня в Москву отправляют, поскольку именно там формируются команды в действующую на Кавказе армию. Стало быть, убеждены были, что Государь их решения не отменит. Заранее убеждены! - Так что мы, так сказать, попрощаться зашли, - пояснил секретарь суда. Хотел я на прощанье от всей души послать их... Покуда не солдат еще. И рот уж раскрыл, да не успел. Губернатор перебил, какую-то бумагу достав: - Александр Ильич, ко мне документ поступил, вполне официально заверенный, из коего следует, что даруете вы полную свободу своему человеку Савве Игнатову. Вы подтверждаете это? - Да. Только и смог из себя выдавить. - Я так и подумал, а потому и вольную ему оформил, как положено. Извольте подписать. Я подписал. Полную волю молочному брату. Клиту моему. - Прощайте, Олексин. Дай вам Бог... Господа офицеры честь мне отдали, губернатор обнял, и все удалились друг за другом гуськом. И тотчас же в открытую дверь вошел молоденький прапорщик: - Приказано доставить вас в Москву. Свеча двенадцатая В первопрестольную мы с прапорщиком ехали в кибитке, которую губернатор мне предоставил. Я больше молчал, прапорщик трещал, а кучер кнутом щелкал да лошадь кучерскими словами подбадривал. Так и прибыли на московскую гауптвахту. Не в каземат, а в охраняемую казарму, где сидели солдаты. И все - без амуниции. А меня попросили только отстегнуть шпоры: устав, мол, требует. И разместили в огороженном закутке той же солдатской казармы. Там уже находились двое солдат, вытянувшихся при появлении дежурного офицера вместе со мною. - Здесь вам надлежит ждать, когда соберется команда на Кавказ, - сказал дежурный и вышел. А солдаты не садятся. Смотрят на меня во все глаза. - Здорово, - говорю, - братцы. Теперь мы с вами - в одном строю, и я такой же рядовой, как и вы. Так что не вскакивайте. Помолчали они, переглянулись. Потом старший спрашивает: - За что же вас, ваше благородие? - За дуэль, ребята, - не объяснять же им про "Андрея Шенье". - Так что зовите просто Александром Олексиным. Или - Александром Ильичом, если вам так удобнее. Познакомились. Старший - Пров Сколышев - за то на Кавказ угодил, что сапоги казенные пропил. Служил в Москве, тихо и послушно служил, а тут земляк заявился да прямо с порога и брякнул: - Дуньку твою барин на вывод продал. - Сильно любил я ее, - рассказывал Пров. - И она меня жалела, ждать с солдатчины обещалась. Да не понравилась, видать, барину любовь наша. Меня - в солдаты, ее - неизвестно куда, неизвестно кому. Ну и запил я с горя черного. И казенное имущество на штоф горькой сменял. Это уж позднее, когда привыкли они ко мне. Крестьяне долго присматриваютс

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования