Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Васильев Борис. Картежник и бретер, игрок и дуэльянт -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
и избранная нами тройка во главе с Андрюшей не только безопасно миновала прихожую, в которой унтер храпел, но и пронесла ведро с жидким дегтем в саму обитель капитана. И беззвучно перелила этот деготь в оба капитанских ботфорта. После чего столь же беззвучно вынырнула во мрак ночной. Вот тогда уж моя очередь настала. Пока соратники мои отважные от дегтярной улики избавлялись, я возле конюшен стожок гнилой подстилочной соломы поджег. Ни за что бы не поджег, если бы заранее под него добрую охапку сухого сена не подсунул. Но я своевременно подсунул и своевременно поджег. А пока разгорался стожок, успел до казармы добежать, раздеться и под тощее одеяло нырнуть. Раздымился стожок тот на славу. И когда дежурный конюх, нюхом дым почуяв, а ушами - что лошади заржали тревожно, сообразил, выбежал да и заорал: "Пожар!..", мы тут же все раздетыми во двор высыпали: - Горим!.. Караул!.. Пожар!.. Орали так, что капитан не мог не проснуться. А проснувшись и сразу уразумев, что и вправду дым возле конюшен, с ходу, как привык, обе ноги одновременно, по-кавалерийски сунул в ботфорты... Стожок тот мы сразу же и потушили, как только вопль капитанский наших ушей достиг. Мщение состоялось, виновных не нашли, но месяц нам покоя не давали. И пеший по-конному, и конный по-пешему, и прусский шаг на плацу, и побудки не ко времени, и бешеные скачки без седла через все мыслимые препоны - все было. Вот тогда-то наш Андрюша и погиб на препятствиях... ...Мщение - дурное, неподобающее благородному человеку занятие. Бессмысленная сумма злобных обид души вашей, внутренним ядом травящая, потому никогда и не копите никаких обид. Никакое зло не стоит того, чтобы нянчиться с ним, лелея в душе своей. Добро следует помнить, хранить его и с ним жить. С добром, а не со злом. И уж тем паче не с мечтами о мщении. О любви, мире да согласии мечтайте всегда, дети мои, и потомство ваше будет веселым, добрым, спокойным и здоровым. Уж простите старика за нудное нравоучение, но друга дорогого я на сем мальчишестве потерял... Служу, будто пудовые вериги таскаю, только в комнатенке, что снимаю у почтеннейшей Марфы Созонтьевны, душой отдыхая. В Офицерском собрании не отдохнешь: зубы стискивать приходится, слыша разговоры приятелей. Шесть пошляков на пять подпоручиков и четыре - на столько же капитанов. И как я раньше не чувствовал этого? В разговоры их не вслушивался, что ли? Нет, и слушал с жадностью, и сам был рад поведать что-нибудь этакое, позабористее, с перчиком. А теперь - ну надо же! - улыбаюсь, как удавленник, и зубы сжимаю, чтоб не заорать: "Да как же вам не совестно, господа офицеры? Да о маменьках своих вспомните, в муках вас выносивших!.. О сестрах своих невинных, в вас идолов со младенчества видящих!.." Но - молчу. Презираю себя за молчание свое и - молчу. Потому молчу, что Аничке слово дал молчать. В офицерской среде исстари слово к пощечине приравнивается, и тут уж барьера не миновать, коли что необдуманное брякнешь. Но не барьера я боюсь - никогда, слава Богу, я его не боялся, - я слово нарушить боюсь, вот ведь какой камуфлет получился неожиданный... ...- Душа моя, обещай мне, что не будешь рваться к барьеру. Ты уже доказал свою отвагу. - Аничка, честь офицерская... - Осиротишь меня и погубишь, Саша. Я уже тебя вы-брала, и замены этому и во всем свете не сыскать. - А наша честь с тобою? - Подумай сперва, Сашенька, солнышко мое, свет ты мой единственный... Подумал. И слово дал, не каменный. И девиз, коим Дульсинея моя меня наградила, помню. И - покуда держусь. Ах, как дни тянутся! Боже ж ты мой, как они канительно тянутся. Прежде, бывало, вскачь неслись. Даже в карты стал играть по-иному. Не то чтобы осторожничать - кураж поймал, тут уж не до осторожности! Но так играть стал, будто за спиной у меня - семья. Жена ненаглядная моя, дети милые. Спиной их ощущать начал, даже оглядываюсь иногда... - Что это вы вертитесь, поручик? Вы в карты свои глядите. - В свои я всегда поглядеть успею, майор. Мне бы ваши узнать желательно. - Наглец ты, Сашка. И помрешь наглецом. - Только бы не... Перестал я, Аничка, такие фразы рифмой завершать, помня глазки твои умоляющие... - Дама моя - всегда червовая, господа. По ста рублев. - Бита. Не твоя червенная дама сегодня, Сашка. - Ан и нет, всегда. Две сотенных на нее же. И что вы думаете? Банк срываю. Грошовый, правда, банк. - Ну, везет Олексину! В первом круге отыгрался... - Если бы отыгрался. Опять у меня полста увел, подлец... ...Чтобы знали вы, далекие потомки мои, игроки делятся на три разряда. В первом разряде - мычащие: обремененные семьею, скупостью своею или собственной, от природы данной нерешительностью. Играют с осторожностью и - по маленькой в полном равновесии с собственным куражом: плюс-минус червонец за весь вечер. Попоек избегают (ну разве что за чужой счет), бесед складывать не умеют, читать не любят, а время как-то убивать приходится. Разряд второй - молчащий: волки. Играют только ради выигрыша, на который и живут. Толк в игре понимают, а наипаче того - самих игроков. Не чураются и передергиваний, коли куш велик, а карта не идет. И колода у них в подборе, и пятого туза, когда надо, из-под манжета вытянут, и ненужную карту обшлагом прикроют. А уж коли за руку поймали, так только, господа, не к барьеру! Только не к барьеру! Бейте от души, хоть подсвечниками бейте. И бьют их регулярно по всей России, а что толку-то? Не переводятся они, как клопы. Так что и на вас мерзавцев этих, дети мои, вполне достанет. А третий разряд - рычащий. Пленники азарта своего. И выигрышам рады, и проигрышем не весьма огорчены: сам азарт питает их силою своею. И только его ради и садятся они к ломберным столам с горящими глазами и великим нетерпением. Здесь судьба и нервы взвинтит, и улыбнется вдруг, и вокруг пальца обведет, когда не ждешь. А кровь твоя бурлит, сердце бьется, ты - живешь, и море тебе по колено! Здесь - кипение страстей человеческих, здесь испытание чести твоей, здесь игра королей, а не валетов, как в первом разряде, и не шестерок, как во втором. Премудрость сию мне впервые Александр Сергеевич Пушкин поведал. В Кишиневе, когда мне едва осьмнадцать минуло. "В этом тоже своя поэзия, Сашка, - втолковывал мне он. - Экзамен страстью рока своего..." Потому и невмоготу мне вскорости стало лениво и бесстрастно в картишки перебрасываться в разряде первом. Я уж и ставки поднимал, и ради куража ва-банк объявлял при полном лове, но гнилой костер и порохом не подожжешь. И - затосковал я. По настоящему азарту затосковал, по тому, который Александр Сергеевич с поэзией на одну доску ставил. И - грешна душа человеческая! - не сдержал собственной клятвы. Обещания собственного не сдержал. Прощения у Анички в душе испросил и вернулся в разряд рычащий. - Сашка!.. - заорали бравые новгородские конноегерцы (я тогда в том полку лямку тянул). - Уж слух прошел, что тебя твой батюшка-бригадир наследства лишить обещался? - Верный слух, - говорю. - А потому - по банку с ходу. Кто держит? Ты, Затусский? - Я, предатель братства нашего, я. И что вы думаете? Срываю банк, едва за стол усевшись. А в банке - без малого тысяча рублев ассигнациями. Но голова не закружилась, потому что закон знаю: коли давно не рисковал, судьба твой риск благословит. Она потом отыграется, когда тебя в свои объятья заполучит со всеми шпорами твоими. Осмотрительности лишив, голоса внутреннего, а порою и здравого смысла. Ах, какая игра была! Восторг, шум, крик, страсти, извержение Везувия, за шампанским три раза посылали. Но в тот вечер судьба ко мне благосклонной оказалась, как никогда до-селе... И я от благосклонности этой малость самую размягчел. Удила отпустил, вольную душе выписал и на штурм банка бросался порою и без малейшего шанса, единственно на удачу уповая. Рисковал безумно и безмозгло, как никогда доселе не рисковал, и на третий вечер проигрался до дыр во всех карманах. Все, что до сей поры выигрывал, - проиграл, свои деньги, что были, тоже проиграл, а сверх того - еще семь тыщ. Дал слово подполковнику Затусскому, что в десять дней верну до копейки, и наутро поплелся к командиру нашего лейб-гвардии Новгородского конно-егерского. Или, как его в других полках называли, "картежно-ернического". Тащился и казнился, как никакому преступнику не снилось. Пред Аничкой своей казнился, убивался, мысленно из Новгорода к ней на коленях полз, туфельки ее целовал. "Прости, любовь моя, дорогая моя, жена моя. Повинен я, грешен я, и подл я. Все я сознаю, всю глубину падения своего, Аничка, не по плечам мне еще девиз, тобою дарованный: "Fidelis et fortis", нет во мне ни верности, ни смелости жить порядочно и достойно. Довлеет азарту натура моя порочная, авантюрам довлеет, безмозглому риску довлеет, знаю, чувствую, казнюсь и страдаю. И все же клянусь тебе, любовь моя единственная, что добьюсь я права осмысленно и гордо носить присвоенный мне тобою, Дамою сердца моего, девиз великой верности тебе и отчаянной смелости в защите верности этой. Клянусь, потому что всю жизнь любил тебя, искал тебя, мечтал о тебе и - нашел..." Нашел!.. Помнится, я даже остановился, сам не поверив, что так оно и случилось. Великой силой обладает искренность, потому что в какой-то миг полного откровения срывает вдруг все покрова с трусливой памяти нашей и обнажает родники наших истинных чувств. Вот потому-то церковь так настойчиво, упорно и постоянно и требует от нас, грешных, молитв: она знает, знает о могучей силе девятого вала бездонной искренности души человеческой, вала, рожденного покаянием нашим искренним. Знает, что искреннее покаяние это в конце концов поднимет в душе нашей, азартом издерганной, изолганной, пропитой и прокуренной, чистые источники детства, доселе замутненные взрослым расчетливым враньем, привычной, обыденной ложью, подлостью, трусостью, предательством друзей и идеалов юности, сделок дешевых с собственной совестью. Только ребенок божественно искренен, господа, только его душа хрустально чиста и непорочна! И только искреннее раскаяние способно вернуть наши испоганенные ложью души в сияющие чертоги нашего детства. Молитесь, господа, молитесь, ибо молитва есть проверенный и наипростейший путь к нашему собственному детству, а значит, и спасению, ибо душа наша воскреснет вновь... Постоял, ожидая, когда молния озарения этого внезапного угаснет во мне, и поплелся дальше. И маялся, признаюсь, пока до канцелярии не добрел и к командиру полка не ввалился. Снова лгать и изворачиваться. Полковник у нас был - отец солдатам, да отчим офицерам. На плац опоздаешь - на неделю выволочка. Солдат заболеет - предупреждение. Не дай Бог, стрясется что в эскадроне, когда ты за дружеским пуншем душу отогреваешь - в полковом офицерском собрании при мамашах дев премилых, - вслух и, заметьте, громко предупреждает: - Этого в женихи не рекомендую. А как мне слово данное исполнить, когда слух пробежал, будто отец меня наследства лишил? Никто мой вексель в Новгороде не примет ни под какие проценты: батюшкин характер знали не только в армии. Ну, и что остается? Остается мчаться в Петербург и умолять родного батюшку навет сей развеять, а заодно и спасти фамильную честь. И без отпуска из полка здесь уж никак невозможно было обойтись. - Продулся? - Вчистую, господин полковник. Только под честное слово из-за стола и выпустили. - Обормот ты, Сашка, - вздохнул полковник. - Ведь, поди, пулю в лоб, коли не отпущу? - А вы отпустите, Пантелеймон Данилович, - говорю нахально. - Вам же и мороки меньше. Сами рассудите, коли офицер застрелится - расследование, инспекция, неприятности. Пошел я тогда ва-банк: он меня на службе по имени, и я его на той же службе - тоже по имени. А что делать? Честь на карте, равная жизни честь. - Не завидую я ни родителям твоим, Олексин, ни супруге будущей, если, конечно, сыщется какая ненормальная... - вздохнул полковник. - Скажешь там, что к врачу тебя отпустил. Ступай, горе ты полковое... И помчал я в Северную Пальмиру тем же вечером... 19-е апреля Не знаю, чем бы тогда дело обернулось. Может, и отцовским проклятием со всамделишным лишением наследства: он суров был настолько порою, что и сама милая матушка моя с ним совладать не могла. Вот о чем, помнится, думалось мне с горечью, когда трясся я по весенним ухабам, никакого выхода не видя. Только, на счастье мое, ямщики новгородские ушлыми были ребятками. Оглянулся на меня с облучка очередной Тараска, вцелился взглядом, будто насквозь прострелил, да вдруг и говорит: - А что, барин, на первой станции прикажешь или лучше тебе на вторую? - А чем, - говорю, - лучше-то? Дочка смотрителя уж больно хороша или самовар там погорячее? - Веселее там, - говорит мой ямщичок-простачок. - Там завсегда господ много. В картишки перекидываются. В картишки!.. Ошалел я: вот он, выход. А коли не выход, так все равно терять уж нечего. Ах, Аничка моя, помолись за своего непутевого!.. - Ко второй, Тараска!.. - Ну, залетные!.. Конечно, если бы денег и впрямь в тот момент в кармане моем не оказалось, вздохнул бы только: третий разряд - рычащий - без оных к столу игорному не садится, гонор не позволяет. Но аккурат утром сегодня на выезде из Великого Новгорода встречает меня не кто иной, как Мишка Некудыкин: - Помолись за меня, Сашка. В добром питейном заведении. И протягивает мне пять сотен. - До подаяний, - говорю, - еще не докатился. - Отдашь, когда куш сорвешь! Нет, недаром в Наставлении об конноегерцах записано черным по белому: "Брать в конноегерцы офицеров только самого лучшего проворного и здорового состояния..." Миновали мы с Тараской первую станцию, остановились у второй, куда как малозаметной. Вошел в избу: никого, кроме любезного смотрителя. И по масленой любезности его вижу, что мне и в самом деле уж очень обрадовались. - Что прикажете, господин офицер? Обед, самовар? - В тишайшую половину - бутылку рома и... сколько там рюмок сейчас? - Рюмок?.. С вами - шесть. - Вот шесть и подавай. - Извольте шинель снять. - Лихорадка бьет. Снимаю саблю, как водится, а шинель запахиваю: у меня под нею пара пистолетов. Два туза на всякий случай, так сказать. И оба - козырные. - Так печка там топится, ваше благородие. - Вот от печки и потанцуем. Веди в тишайшую. Проводит меня хозяин. - Их благородие тут погреться решили. Молча гляжу от порога, ноги очень уж старательно вытирая: тройка пройдох в партикулярной потертости, отставной майор, по виду - аматер ("любитель") страстный, да молодой человек, счастье свое пытующий едва ли не впервые. Морды у пройдох шестерочные, у майора красная, у юнца - под лимон, хоть закусывай. "Липку дерут, - думаю. - Только лыко драть и лапти плесть - не для одних рук дело". Представляюсь и - сразу к столу: - Коль уж греться с дороги, так оно лучше - за картишками. Удача кровь разгоняет. Поначалу этакого межеумка полкового изображаю: уж и не робкий, а еще никак не игрок. Понимаю, что троица эта, лихо в карточных баталиях потертая, разноцветных бедолаг потрошит. Однако не нахрапом, без наглости, на учебной рыси, так сказать. И я пошел той же рысью, галоп свой приберегая: и не следует резвость до времени показывать, и узнать желательно манеру их неторопливую. Майор с Лимончиком от собственных карт уж и глаз не отводят, а шестерки ко мне приглядываются. И я соответственно - к ним. "Проиграть надо, - думаю. - Непременно проиграть, чтоб был резон ставочку повысить". - Сколько в банке? - Одна сотня двадцать. - Стало быть, с трети и начнем, помолясь. Не играем - дубину пилим: раз к себе, другой от себя. За это время масти шестерок распределяю: кто из них пиковый, кто - трефовый, а кто и во бубнах и рожей, и повадками. Смотритель ром приносит, а пока разливает, банк к Бубновому переходит. Румяному такому, с маслеными глазками. - За доброе знакомство наше, господа! Не отказываются. У Трефового - пожилого, хитренького, хихикающего - ручки подрагивают, когда с рюмкой соприкасаются. То ли сопьется вскорости, то ли уже спился. А я, время не тратя, банчок Бубновому навариваю. Мягонько, чтобы не спугнуть до срока: "Ах ты!.. - дескать. - Хотел же другую заломить, вот невезенье!.." Ну, и так далее. Разные есть способы, и о них в нашем "Егерском наставлении" прямо говорится: "Егерь должен преодолевать все препятствия, какие только встретиться могут". Вот я и преодолеваю. За третьей рюмкой банчок до тысячи поднял. Раскраснелись все, даже Лимончик. Он подряд два раза выиграл немного и на радостях новую бутылку потребовал. На руку мне: шестерки на рюмочки живее откликаться стали. Повздыхал, повертелся, посопел даже и... "Ну, Аничка, молись за меня..." - Еще карту. Аккуратно дал банкомет шестерочный трефовой масти, снизу. И рукава высоко поддернуты... Туз пришел! Как виду не подал, сам удивляюсь. - По банку! Риск невелик: двадцать очков на руках. Но - против банкующего... Так, Бубновый свои картишки сразу бросил. Стало быть, знает, сколько там, у банкомета на руках... Девятнадцать у банкомета! Но я - даже не улыбнулся. - С кем не бывает, - говорю. Чувствую кураж, чувствую! Пошла карта. Только бы не зарваться: теперь я банк держу. Что долго-то расписывать: удержал я тот банк. Рубликов этак под семьсот. А следующий у меня майор сорвал, чему я, прямо скажем, обрадовался: и проигрыш невелик оказался, и майору, слава Богу, наконец-то счастье улыбнулось, и за бутылкой он послал на радостях своих. Не люблю, когда отставных офицеров чина невеликого пройдохи обыгрывают. За ними семья, дети, хозяйство, а доходов - всего пенсион. Не люблю. Совестно мне всегда, даже когда не я в выигрыше оказываюсь. Жрать было охота, кишка кишке атаку трубила. Но отказал я животу своему. Сытых кураж не любит. ...Держи кураж! Всегда держи кураж, чем бы ты ни занимался: в бою тоже свой кураж есть, и коли потерял его хоть на миг единый - быть тебе на земле. Тогда считай копыта над головой, покуда в сознании еще пребываешь. Было такое со мной, было, в Бессарабии еще, довелось считать. Слава Богу, хоть свои копыта тогда надо мною проносились. А ну как вражеские считать доведется?.. Ну, вот и по-крупному пошло после третьей бутылки: крапивное семя от дармовой выпивки не враз-то и оторвешь. Присасываются. Жалко мне их, которые вот так промышлять вынуждены, ей-Богу, жалко при всем их гнусном ремесле. Чин - в самом подножье российского Табеля о рангах, пенсии - грошовые и - не дворяне, как правило. Дети священников, солдат или вольноотпущенников, доходов никаких, а семьи - в рыдван не усадишь. Ну, ну, Сашка, кураж мягких не любит. Лучше отставного майора пожалей: опять проигрывать начал. Вот так и канителились, ром попивая, но в выигрыше пока был только я. Правда, в основном за счет майора, к сожалению, и дворянчика Лимончика. Но я ждал своего часа, с надеждой ждал по мере того, как убывал ром. Светать стало, все уж устали, но никто пока о конце сражения не заикался. Все в раж впали: дворянство - в сладкой мечте хотя бы проигрыш вернуть, крапивное семя -

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования