Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Васильев Борис. Картежник и бретер, игрок и дуэльянт -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
и проезжающих уже за-глянула. Мне такая практичность очень тогда не понравилась, и осведомился я весьма сухо: - Чем могу служить? - Спасением, господин Олексин, - шагнула ко мне и остановилась. - Спасением души и чести моей. Хотя фраза показалась заготовленной, сказано было с такой искренней непосредственностью, что я невольно Полиночку свою вспомнил. Правда, внешне эта девица не весьма ее напоминала - разве что худобой да какой-то болезненностью, - но внутренне они почему-то совместились в моем представлении. Не случись этого - не случилось бы и последующего. - Мне о вас добрая хозяйка много рассказала. Что холопа своего на волю отпустили, что с самим Пушкиным в больших друзьях состоите, что из-за дамы сердца многое претерпели... Нет, тут не книга регистрации разоткровенничалась и даже не хозяйка. Тут вчера Савку несло безудержно под хмельные донские выморозки... - Умоляю. Умоляю вас хотя бы выслушать. Он по пятам преследует меня... Суетливая робость ее выглядела несколько назойливой, что ли, но я вовремя понял, что за этим - страх. Непонятный, но не приснившийся, а - присутствующий. Страх, что ее, как всегда, не выслушают, как всегда, отмахнутся от нее и, как всегда, не поверят. И сначала ее следовало успокоить. - Прошу вас сесть. - Да?.. Она смотрела недоверчиво. Видно, гоняли ее все, на кого надеялась она, кому поверяла тайны свои. Но присела на краешек скамьи, всем телом подалась вперед и уже хотела что-то сказать, но я не дал ей возможности: - Разрешите представиться. Олексин Александр Ильич. Конечно же она знала не только, кто я таков, но и как меня зовут. Но мне хотелось продолжать беседу в менее напряженном регистре. - Подколзина Вера Прокофьевна. Отец - из служилых дворян. Из служилых - значит, безземельных. Таковых много было в наши времена, особенно - в южных губерниях. Они достались в наследство от турецких походов, когда казакам, а порою и солдатам широко жаловали дворянство за особую удаль в бою, но - как правило - без земли. И горше всех приходилось дочерям этих служивых: знакомств никаких, образование случайное и приданого нет. - Меня взяли компаньонкой в добрый, хороший дом к добрым, хорошим людям. Но супруг моей патронессы приехал в отпуск и... - Вера опустила глаза, но продолжила: - Он начал преследовать меня. Нагло, не стесняясь больной жены. И мы решили, что я должна уехать. А ехать мне совершенно некуда, потому что отец мой погиб на Кавказе. Но моя хозяйка добыла мне письмо к бывшему начальнику отца генералу Граббе. И я поехала, но этот человек, майор Афанасьев, оставил жену и помчался следом. В Новочеркасске он настиг меня, я чудом отбилась и бежала, а деньги и подорожная остались у него... Рассказ ее замирал, замирал и скончался окончательно. Может быть, потому, что я не задавал вопросов. - Вот... И безнадежно вздохнула. - Ваш преследователь еще не появился? Она очень обрадовалась, что я заговорил. Даже несмело улыбнулась. - Почтовых ожидают к вечеру, и он наверняка приедет с ними. Спасите меня, умоляю... - Каким же образом я могу вам помочь, Вера Прокофьевна? - Мне необходимо уехать до прибытия почтовой тройки. Но... Простите меня, Бога ради, мне нечем оплатить прогон. Я поверил ей сразу. Не словам - состоянию ее. Состояние души сочинить невозможно. - На станции есть оказия? - Да. И как раз - до Кизляра. - Собирайтесь, Вера Прокофьевна. Я нашел урядника, оплатил прогоны до Кизляра. - Поверили ей, стало быть? - А ты - не поверил? - Кто ее знает, - урядник пожал плечами. - Тут - середка: донцы еще верят, а кубанцы - нет. - Что ж так? - Тут война особая, господин хороший. Мне совсем не хотелось слушать благодарственные возгласы и видеть благодарственные слезы, и я ушел к Савке. Он уже пустил на траву стреноженных лошадей, расстелил под ракитою рядно, и мы славно провели время до вечера. А возвращаясь, еще издали расслышали громкий и явно нетрезвый рык: - Как смел отправить ее без подорожной!.. Майор Афанасьев был коренаст, волосат и уродлив, как человекообразная обезьяна. Увидев меня, заорал в новом приступе яростного бессилия: - Расчувствовались, господин благодетель? - Знаете, за что я сослан на Кавказ, майор? - Я улыбнулся этой горилле, как закадычному другу. - За дуэль. Так что укротите свой нрав, пока не поздно. - Она обокрала мою жену в благодарность за приют! - взревел майор. - Любопытно узнать, чем она расплатилась с вами... Я ударил его по щеке. С силой и не раздумывая. Он отшатнулся и стал на глазах наливаться кровью. Как клоп. - Я вас предупреждал, майор. Он молча пошел к выходу. У дверей обернулся: - Я это запомню, Олексин. Запомню!.. И вышел, хлопнув дверью. Как выстрелил. Второй марш В Моздоке меня, так сказать, сняли с марша, приказав явиться в казарму сборного пункта, получить форму и... И тянуть потную лямку рядового стрелка в пока еще неизвестном полку. Времени для прощания с Савкой мне дали совсем мало. Сидели в трактире, пили кизлярское - кстати, очень хорошее вино, рекомендую. Брат мой молочный плакал чуть ли не в голос, а я - еще в статском, еще на час еле-еле отпущенный для прощания - завидовал, что и зареветь не в состоянии. - Может, мне здесь остаться, Александр Ильич? Может, квартиру сниму, так хоть поночуете когда. - Матушка моя одна там, забыл? Я ей письмо напишу, чтоб определила тебя официально, с хорошим жалованьем, управляющим всеми нашими деревнями и землями. Справишься? Савка громко высморкался в платок, утер слезы. Подумал, вздохнул и сказал: - Можешь не сомневаться, Александр Ильич. И потому, что на "ты" ко мне обратился, я понял, что решение такое он и сам уже принял, и с делом справится. Парнем... Да нет, уже не парнем - мужиком он был грамотным, толковым и, главное, соображающим. - Возьми у трактирщика бумагу и чернила. Написал я письмо, выпили мы по последней, обнялись по-братски, троекратно расцеловались... И пошел я в казарму. Форму получать. Служба моя началась с полного безделья и ожидания, когда подойдут маршевые роты. С безделья потому, что начальник сборного пункта пожилой капитан без левой руки сказал: - Нечему вас учить здесь, Олексин. А на вольное поселение отпустить права не имею. - Тогда позвольте с солдатами позаниматься. Хотя бы стрельбой, что ли. - Нет, Олексин, не позволю. Вам служить с ними, а ну как ненароком обидится кто на ваше учение? И не просите, здесь - война особая. Рассыпная война, я бы определил. Проболтался я так с неделю и чуть умом не тронулся, ей-Богу. Существую по солдатскому уставу, а бездельничаю - по офицерскому: солдаты занимаются, а я - хоть гуляй вокруг них, хоть валяйся на нарах. Ну решительно нечего делать. И я вновь пошел к однорукому капитану. - Понимаю, - проворчал он. - К лекарю нашему пойдете в помощники? От него вчера очередной помощник сбежал, так что вакансия свободна. Вот так и сказал: "Вакансия свободна". Они тут вообще странно разговаривали, на Кавказе, но не в этом дело. Мне бы, дураку, спросить, с чего вдруг очередной помощник сбежал, а я - обрадовался. И дело вроде нашлось, и при лекаре жить - не в казарме. Ему в городе квартира полагалась, и он кого-то там, по слухам, даже пользовал. - С удовольствием, - говорю. Лекарь Матвей Матвеевич был на редкость краснорож и сизонос. Я не придал окраске должного значения, узрев в ней лишь влияние кавказского климата. День он меня учил порошки да мази готовить - толково учил, ничего не скажешь, потом пригодилось, - а еще через день, что ли, озадачил особым заданием. - Вечером я по визитам пойду, пора уж, - бурчал он (он всегда бурчал, а не говорил). - Тебе, как помощнику, доверяю расставить по точкам по два стакана крепкого кизлярского. - А где, - спрашиваю, - точки, Матвей Матвеевич? А разговариваем мы на его квартире, и тут он начинает меня по ней водить. С разъяснениями. - Первая точка - первое окно: два стакана на подоконник. Вторая точка - стол. Тоже два стакана. Третья - печка... Ну, и так далее. Всего набралось восемь точек его встреч с визитерами. Я поначалу ничего не понял, только удивился, что сразу столько визитеров пожалует. Но поскольку все толковали об особенностях Кавказской войны, то я промолчал, подумав про себя, что так, вероятно, в Моздоке и полагается врачу занемогших принимать. И все в точности исполнил к его возвращению со сборного пункта. К вечеру он явился чуть бледнее обычного. - К визитам все готово? - Так точно, Матвей Матвеевич. - Все тогда. Спасибо. Свободен. Ложись спать. Я им сам двери открывать буду. Свободен так свободен. Ушел я к себе за перегородку, взял, помнится, томик Загоскина с "Юрием Милославским" - у лекаря на кухне нашел - и завалился в койку. Лежу, читаю. Никто не стучит, не звонит, двери не хлопают. Что-то не торопятся визитеры, думаю. И вдруг слышу из-за перегородки приветливый голос Матвея Матвеевича: - Рад, сердечно рад видеть вас, Иван Сергеевич. Как супруга ваша, детки? С кем же это он? - думаю. Дверь не стукнула, шагов не слышно... Встал на койку, за перегородку заглянул... - На что жалуетесь, любезный Иван Сергеевич? Кашель замучил? А вот, пожалуйте, микстурку... Смотрю и глазам не верю: у окна, в первой "точке" - один Матвей Матвеевич со стаканом в каждой руке. - Ваше здоровье! Чокнулся мой лекарь сам с собой этими стаканами и отправил их содержимое один за другим в собственное горло. Поставил опустевшие стаканы и неспешно, важно даже перешел к столу. И - закланялся, заулыбался: - Марья Степановна, дорогая вы наша! Как супруг, как детки? Ну, слава Богу, слава Богу! Что, тягость в груди испытываете? Так я микстурку предложу. Преотличнейшая микстурка, доложу вам. Преотличнейшая!.. И опять чокается стаканами и друг за другом отправляет их содержимое в горло. - Ваше здоровье! К печке перешел: - Ваше превосходительство, глазам не верю!.. Честь-то какая, вот уж мои-то обрадуются!.. Ну, и так далее. До восьмого визитера Матвей Матвеевич, правда, не добрался, свалившись на седьмом. Я его на кровать перетащил, раздел, одеялом прикрыл, убрал все, по местам расставил, стаканы перемыл. И на следующий день - ни слова. Утром лекарь - опухший весь - отправился на службу. Вернулся вечером - нормальный, трезвый, только что-то уж слишком молчаливый. А о вчерашнем - ни слова. Ни он, ни я. Будто и не было никаких визитеров у врача Матвея Матвеевича. Визитеры появились через два дня на третий. Он заранее предупредил меня, что они непременно появятся, и я расставил по точкам стаканы с крепким кизлярским. И опять были короткие светские беседы, опять Матвей Матвеевич выслушивал жалобы на недомогание и лечил всех своей микстурой. Тут уж я не выдержал и разыскал капитана. - Понимаете теперь, почему помощники от него сбегают? Боятся по дремучей темности российской. Коли малость не в себе человек, так, стало быть, непременно убьет. - Он что же, запойный? - Да как понять, - вздохнул капитан. - Расскажу, а вы уж сами рассудите. Матвей Матвеевич считался когда-то лучшим врачом не только Моздока, но и всей нашей округи. К нему на прием из других городов, крепостей да станиц все занемогшие приезжали, а коли на чьих вечерах он появлялся, так за честь визит его почитали. Особенно когда он - в сопровождении двух красавиц. С супругой и дочерью пятнадцати годов... Капитан замолчал вдруг, сокрушенно покрутил головой. - А где они? - спросил я. - Покинули его, когда в запой ударился? - Наоборот, - строго сказал начальник сборного пункта. - Решили девочку в пансион отдать, ну и повезли в Новочеркасск. А Матвей Матвеевич не смог с ними поехать - транспорт с ранеными пришел, полковых врачей не хватало, он и остался. Дали женщинам коляску, троих сопровождающих в охрану, и они отправились без него. А через неделю коляску в степях обнаружили. Конвойные и кучер убиты, женщин и лошадей - нет. Так и сгинули. - Сгинули? Как понять - сгинули? - А так, что и до сей поры нигде не объявились. Либо украли и продали кому, либо просто убили. - Кто?.. Кто же мог, ведь здесь же - тыл... - Тыл, Олексин? - криво усмехнулся капитан. - В таких бесчеловечных войнах тылов не бывает. А кто мог сие убийство с похищением свершить, спрашиваете? Да кто угодно. Ногайцы, абреки, кумыки, казаки могли позариться. Такая здесь война, Олексин. По ее счетам чаще всего ни в чем не повинными и платим. - Он помолчал. - А Матвей Матвеевич пить начал с той поры. И докатился до солдатского лекаря. Но воспоминания, видать, остались, вот он раз в три дня по визитам и ездит. Понимаю, не для дворянина занятие - пьяного солдатского лекаря в постель укладывать. Если желаете, переведу. - Нет, - сказал я. - Не желаю, капитан. Спасибо. Разрешите следовать к Матвею Матвеевичу. Капитан протянул мне свою единственную руку. Крепко пожал и опять вздохнул: - Такая война здесь, Олексин. Такая война. Три недели служил я помощником у несчастного Матвея Матвеевича. Он многому меня научил: как кровь останавливать, шину накладывать, вывихи вправлять да раны перевязывать. Но через два дня на третий я готовил визиты дорогих его сердцу воспоминаний. Он никогда до восьмого гостя не добирался, но всегда требовал, чтобы эту восьмую пару стаканов я наполнял непременно. А после седьмой пары я укладывал нашего лекаря в постель и приводил в порядок квартиру. - Давненько не виделись с вами, любезная Марья Степановна, давненько... Признаться, жалел я его... И так продолжалось, пока не подошли маршевые роты и я был определен в стрелковый батальон Апшеронского полка. И - уже снега легли, морозы стояли - ушли мы маршем на передовые позиции... Третий марш Кажется, мы свершили невозможное. И остались целы. Правда, не все. Не все... Эти слова я не придумал. Я устал до тошноты, до звона в ушах, до отупения и полного равнодушия. Голова болит уже сутки, и я еле-еле сапоги да амуницию от крови отмыл. В горле скрип, а слов нет. Вместо них в душе что-то тренькает, и нет больше слов во всем мире. Онемел мир в оре своем. "Ура!" равно "Аллах акбар!". Оба надсадных клича одинаково заглушают страх, боль и совесть. Пало Орлиное гнездо. Последнее? У орлов не бывает последних гнезд. По-следнему орлу незачем строить гнезда. Что знает солдат о маневре? Ничего. Что знает о маневре офицер? Тоже ничего. Или - почти ничего: ему приказали провести солдат по горному карнизу, и он провел. Слева - пропасть и ревущая речка, справа - стена. Тропа... Нет, не тропа - полосочка скалы шириною редко в пол-аршина. Чаще - в солдатский сапог. Упасть нельзя, споткнуться нельзя, остановиться нельзя, поскользнуться нельзя. Сорвешься. Можно только идти боком, спиной прижимаясь к скале. В трех шагах друг от друга, чтобы в ужасе не ухватиться за товарища, когда под ногою поедет в бездну камень. - Стрелки в Чечне держатся только за свой карабин, ребята. Иначе все там будем. Это офицер знает. И идет первым. О маневре знает генерал. Знает, что надо взять гнездо. Знает, что в нем - имам в белой черкеске с золотыми газырями. Знает, что коли возьмет - звезда на грудь, коли не возьмет - звезды не будет. Будут кресты над его солдатами и - что здесь часто случается - крест на его карьере. А звезды над головою генералам неведомы: они ведь не ночуют под открытым небом. Я затылком прижимался к отвесному откосу за собственной спиной. Затылком, помню. Спиной можно запнуться за камень или провалиться в расселину, а затылок считает каждую неровность. Я содрал с затылка кожу, прижимаясь к скале, и голова болела совсем не от простуды. Я не в состоянии писать по порядку, потому что порядка в сражениях нет. Он не выстроился для меня, но придется его сочинить для вас. * * * Вместе со своим Апшеронским полком я проделал очень длинный марш. Всю зиму куда-то нас перебрасывали, кого-то мы охраняли, кого-то куда-то сопровождали. А потом приказано было форсированным броском перейти в горную Чечню. На подходе к горам попадаем в засаду, теряем два десятка солдат и капитана Ермакова, нашего командира батальона. И застреваем в каком-то разрушенном ауле, ожидая, когда к нам прибудет новый командир. Наконец он прибыл. Майор Афанасьев. Я сразу узнал его, а он меня - нет. Оно и понятно: я бороду отпустил, форму надел и совсем перестал быть похожим на богатого цивильного помещика, следующего на Кавказ не только по своим надобностям, но и в собственном экипаже. А солдаты все одинаковые. Бородатые, оборванные и безымянные. Откликаются на кличку "Эй, ты!". Как собаки. А как только майор Афанасьев появился, нас быстрыми переходами погнали на помощь отряду, обложившему Орлиное гнездо имама в белоснежной черкеске. - Обойти и ударить с тыла. Это нам не майор сказал, а командир роты. Весьма сдержанный и по-немецки пунктуальный поручик Моллер. И мы пошли обходить и ударять, оставив все лишнее. До стены добрались, когда только чуть посветлело. Солнце еще не проснулось, но снежные вершины уже светились холодным чужим светом. Майор шел первым, сразу же за проводником из мирных горцев. Сначала тропа была на тропу похожа, но, вероятно, только в полусумраке. Когда немного рассвело, мы поняли, что никакой тропы нет. Есть узкий длинный уступ. Карниз. Складка меж пропастью вниз и пропастью вверх. Как шел человекообразный майор - не знаю, прямо скажу. Я бы сразу за проводником не прошел бы и двадцати шагов, потому что нитяная тропочка эта оказалась за-снеженной, и как там передовые в пропасть не угодили - чудо. По себе знаю. Сам чудом не угодил, затылком за камень удержавшись, когда вдруг ноги поехали. Сражение началось с рассвета, как только мы на ту горную приступочку втянулись. Начали наши пушки - у горцев артиллерии не было, - а за ними и ружейная стрельба поднялась по всему охвату. Ниже нас. Мы уже в горы поднялись к тому времени. Может быть, красивые виды пред нами распахнулись. Может быть, не помню. Я потом для дам придумывал, как это красиво - воевать в горах. Красивая война всегда придумывается ради успокоения совести и победных реляций. В ней - крики вверх, а не крики вниз. Крик вниз - это когда твой сосед с карниза сорвался. Этот крик - последний, а потому нет ему равных. От него вздрагивают горы и снега вокруг тебя, страх и совесть в тебе самом, и ты видишь, воочию видишь, как пробегает трещина между жизнью и смертью. Этот крик - когда душа падает вниз. Он одинок, он - единственный в мире. А взлет души вверх - крик общий. Для генералов и героев - это восторг славы, для солдата - тихий вздох спасения. Меж этими двумя криками и находится то, что в салонах, в газетах, в светских ли разговорах или в беседах на деревенских завалинках называется войной, лихим сражением или удачной кампанией. И появляются румяна на страшном черепе войны. Я шел по карнизу в первом десятке, вцепившись руками в карабин. Не шел - переставлял ноги. Правую - в неизвестность, левую - к правой. И - снова, снова, снова. И смотрел только вверх, потому что цеплялся напряженным затылком за все неровности скалы за спиной.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования