Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Васильев Борис. Картежник и бретер, игрок и дуэльянт -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
глазах меняющий цвет свой. Промок один, бросила она его, другой взяла... - Я с тобой жила. Все время с тобой и - тобою. И в казематах, и в боях... Сил не хватило. Прости, любовь моя единственная. Прости меня... - Я - выдержал. Все выдержал, Полиночка. И крест получил, и офицерское звание. Вот поправишься ты... Бормотал я слова, потому что в душе ничего, кроме страха, не было. Не было любви, признаюсь, не ощущал я ее. Один страх ощущал. За себя... ...Невозможно лгать, когда в душе - пустота. Когда не о невесте своей думаешь, а о себе лишь, о своем одиночестве завтрашнем, а не о ее - сегодняшнем. Уже сегодняшнем, потому что отходила она, летела в черную пропасть, а я скорее растерянность ощущал в себе, нежели отчаяние. И значит, не было во мне любви, а был только страх... Страх очередного одиночного каземата. Нет, не было во мне любви. Не было... Двенадцать дней она на моих глазах в эту пропасть летела, и я был подле нее. Подле, но не рядом. Точно стоял, как тогда, в отвесную стену вжавшись, а она - мимо меня, мимо, мимо... А кругом уже какие-то приживалки да тихие дальние родственницы суетились. Как мухи, что ли, мед почуяв. Генерал уже помер к тому времени, генеральша Прасковья Васильевна вместе со своей единственной внучкой в ту же пропасть летела, вот и зароились дальние наследницы в надежде урвать свой кусочек. А не урвать, так вымолить, выпросить, выклянчить, стащить, в конце концов. Что же, и мне так помирать придется? Среди мелких актеришек, неумело, бездарно и бестактно скорбь изображающих? Шушукающих по углам, поспешно карнавальные маски горя и печали на лики свои натягивая, тебя едва завидев?.. О себе я думал. О себе. * * * Я даже с Прасковьей Васильевной ни о чем говорить не мог. Ни о чем решительно. Она в своем великом горе пребывала, а я - в своем. Личном. Не о Кавказе же с ней толковать... А с Полиночкой дважды, а когда и трижды в день виделся и говорил. Правда, чаще слушал, не было слов. То ли не было, то ли не мог я выговорить их, то ли стеснялся чего-то... - Все для любви рождаются. Только женщины не скрывают в себе главного закона своего, а вы, мужчины, не самой любовью восторгаетесь, а способами ее достижения. Слава, богатство, честь, подвиги, отвага куда важнее оказываются, нежели само великое чувство это. Средства для вас всегда важнее цели... И все это - с улыбкой. Сквозь приступы кашля, сквозь кровь, сквозь алые батистовые платочки. Это я потом понял, что она пыталась от горестных дум меня отвлечь. В последний раз пыталась спасти, помочь и рассеять. Но однажды - утром то было, она от завтрака отказалась, кое-как чашку чаю выпив, - сказала вдруг, мучительно задыхаясь на каждом слове: - Женись, Сашенька, непременно женись и - поскорее. Прислониться тебе надо, устал ты от одиночества. И серебряное блюдо никак забыть не можешь. Найди его. Серебро не ржавеет, Сашенька, любовь моя единственная, счастье мое. Не ржавеет, только патиной покрывается. Такая любовь - до последней седины... И - отошла тихо, в последний раз руку мне сжав... И еще девять дней я там прожил. Прожил?.. Нет, просуществовал. Три - пока прощались с нею, отпевали да хоронили, и еще - шесть. До первых поминок... А потом тепло, по-родственному распрощался с осиротевшей Прасковьей Васильевной, обещал навещать. Она даже не рыдала. Сил у нее не было отрыдаться, потому что жизнь смысл потеряла. Вышла провожать меня, и тут только я увидел, что на козлах тройки моей - Савка. Как-то не замечал до этого, что тут он, рядом, что не оставил меня. Спросил: - Куда править-то, Александр Ильич? - В Антоновку. Не задумываясь, сказал. О последнем завете Полиночки вспомнив. О серебряном блюде. И помчались мы в Антоновку... Встреча третья. С серебряным блюдом Старостой в Антоновке оказался мой сын Иван, только не Александрович, а Матвеевич. Это был рослый, красивый юноша с уже чуть заметной рыжеватой бородкой и умными глазами. Молодец мама Луша, что настояла на его учении, молодец и Савва Игнатьич, сделавший для меня маленький, а все же - подарок. - Как живешь, Ваня? - В хлопотах, Александр Ильич. А глаза - улыбаются. Знает, чертенок, что я ему родным отцом довожусь, недаром ведь не барином назвал, а по имени-отчеству обратился. И - после толкового доклада о деревенских делах - тоже далеко не случайно, хотя и как бы между прочим: - Оживают наши края, Александр Ильич. В графском доме полный ремонт произвели, я им лесу отпустил. Сейчас вовсю по вечерам огнями светится. - Графинюшка приехать изволила? И я тоже как бы между прочим спросил, хотя у самого-то сердце екнуло. - С полным семейством. - С мужем? - Нет, мужа не видел. С сыном приехала. Замолчал я, новость обдумывая. А Иван продолжил, и опять - как бы между прочим: - Лулу ваша постарела, конечно, но под седлом старается. Я ее ежедень прогуливал. - Спасибо, Ваня. Он поклонился и вышел. А я на Савку посмотрел. И почему-то беспомощно посмотрел, что ли. - Проверю. - Савва Игнатьич меня со взгляда понимал. - Вы сегодня отдохните, а завтра - поглядим, как оно получается. Какое там - отдохните, когда я места себе не находил! С сыном приехала, а где же муж? Жив еще или уже помер? А коли жив, так в Италии остался или расстались они насовсем? И как же фамилия-то его, как фамилия?.. Затрясский?.. Затусский?.. Помню, что "ЗА". Он всегда за чем-то был. Зачем-то... Засядский!.. Аннет Засядская. Мадам Засядская теперь. Мадам Засядская с сыночком Засядским. Весь в отца, поди. Любопытно, как его зовут? Как деда или как отца?.. Представляете, какой идиотизм залез вдруг в мою голову? И никак не вылезал. Так и метался я с ним по дому, пока... Пока не блеснула в свихнувшихся мозгах моих некая мысль: я же Полиночку, невесту свою, только что похоронил. И первое, что узнал, - графинюшка вернулась. Значит, она, она, Полиночка, оттуда ее вызвала, из-за границы, чтобы я в окончательном одиночестве не остался. Напился я от этой мысли. Нет бы пред иконою пасть и Бога возблагодарить да Полиночку помянуть... Нет, напился. Вдвоем с бутылкой, по-гусарски. Окосел, и в пьяную голову первая трезвая мысль пришла: а чего это я разбегался? Ну, не моя Аннет, давно уж не моя, а косноязычного этого Засядского. И Полиночка теперь не моя, а - Божья. И никого у меня нет. Один я, как перст. В отставке. И уснул с этим открытием. Легко уснул, потому что осознал наконец собственное единоприсутствие свое в многоприсутственном и шумном мире сем. И проснулся с этим осознанием, а потому горьким было мое пробуждение. Не от горечи с похмелья, а от горечи в душе. Не рано проснулся. Савки нигде не было, и я сел завтракать сам-один. Подумав при этом, что пора к этому привыкать. Спокойно подумал и неторопливо завтракал, когда объявился наконец мой молочный брат и управитель. - Был у графинюшки. В трауре она: месяц назад батюшка ее преставился. - А Засядский? - Какой Засядский? - Ну, муж, муж! Должен же муж быть, коли сын есть. - А... Не знаю. Никого, кроме молодой барыни, не видел, а разговор наш к этому не пришел. - Обо мне сказал? - Она считает, что вы - на Кавказе. Так что надевайте мундир свой капитанский, цепляйте все ордена и скачите представляться заново. Иван вон с утра велел Лулу вычистить и подседлать. - Как снег на голову? - Ага. Сразу проверите, где ваша шашка. В дамки выходит или, пардон, в сортире навсегда заперта. Трезвый этот подход слегка похмельной голове моей почему-то понравился. Особенно в части капитанского мундира. К тому же Лулу и впрямь была вычищена, выгуляна и подседлана. Заржала радостно, башкой замотала, меня увидев. Расцеловались мы с ней, подтянул я подпругу, вскочил в седло и отдал поводья. - Помнишь ли еще дорожку, старушка? Вспомнила. Все вспомнила и потрусила к графскому особняку, радостно головой встряхивая. А я думал... Нет, ни о чем я тогда не думал. Сердце мое в том же аллюре трепыхалось... Ворота в усадьбу были настежь распахнуты. Как объятья. Будто ждали меня. Мальчик какой-то в голубой рубашке у подъезда стоял, на меня во все глаза глядя. Я спрыгнул с седла, бросил ему поводья и - бегом через две ступени. Вбежал в дом и - заорал: - Аннет!.. Не помню, откуда она выбежала. То ли с одного из двух лестничных маршей на второй этаж, то ли из залы, то ли... Помню, что на шее у меня оказалась. Как в юности. - Знала, что придет это мгновение. Придет!.. Знала. Знала. Знала! И - ждала. Как я ждала!.. И - последняя встреча Последняя потому, что больше люди нас никогда не разлучали. Да и не в силах были разлучить. Поначалу какой-то уж очень бестолковой казалась она. Помню, что перебивали мы друг друга, а вот почему перебивали и о чем говорили - напрочь из головы выскочило. И начались-то эти воспоминания - не начались, а выстроились, что ли, - с моего вопроса. - Ты замужем? - Увы, - она лукаво глянула снизу вверх, в мои глаза. - Мой нареченный в России остался. Говорят, в Кавказской войне участвовал не без успеха. - А как же... Сказали мне, сын у тебя... Она расхохоталась. Даже руками всплеснула, на миг от меня их оторвав: - Дитя любви! Вероятно, что-то на моем лице все же отразилось, потому что Аничка опять засмеялась и позвала: - Ванечка! И вошел мальчик в голубой рубашке. Поклонился мне и сказал на отличном французском языке: - Не беспокойтесь, сударь, о лошади. Я передал ее лакею. И наступила какая-то странная пауза. Я что-то понимал и ничего не понимал, во что-то хотел поверить и - не верилось мне. И Аничка почему-то молчала, а потом сказала вдруг. Негромко и очень серьезно. Как-то даже чуточку торжественно, что ли: - Это - твой батюшка, Ванечка. Твой родной батюшка Александр Ильич Олексин, о котором я тебе столько рассказывала. Герой Кавказской войны. И сын, мой родной сын, истинное дитя истинной любви нашей, на шею мне бросился. Уж потом, потом, когда Аничка отослала его к обеду переодеваться, узнал я, чего нас с нею лишили. Вернее, пытались лишить, но так и не смогли. - Я без твоего согласия и слова бы единого никому не сказала, душа моя, да только... Только шевельнулся в душе моей ребеночек наш, - Аничка порозовела, почему-то вдруг засмущавшись. - Еще не в теле моем, еще в душе только, но молчать об этом я уже не могла. Я за дитя отвечала, гордилась им, и нами тоже гордилась. И во всем призналась маменьке. Поплакали мы, как водится, и пошли батюшке признаваться. Маменька успокаивала меня, убеждая, что он все поймет, простит и соединит нас с тобою, душа моя. А он ничего не пожелал понимать и помчался в Петербург. Она замолчала, а я виска коснулся. - Вот, - сказал. - След последней встречи нашей. А я в воздух выстрелил. Не посмел, не мог иначе, любовью нашей клянусь. Аничка поднялась на цыпочки, притянула голову, поцеловала меня в седую прядь, вздохнула: - Знаю теперь во всех подробностях, только подробности эти батюшка мне перед кончиной своей рассказал. Тогда же и простил нас с тобою окончательно и - благословил. - Почему же он промахнулся? - спросил я. - Прости меня, Аничка, только я и сейчас этого понять не могу. Он же в лоб мне целился, и взгляд у него был... Я опять про зубра в молдаванских кодрах вспомнил, но - промолчал. А Аничка опять вздохнула: - Он убить тебя хотел, Саша. И ехал убивать. И к барьеру пошел убивать. И пистолет поднял - только не смог. - Рука дрогнула? - Нет, - Аничка решительно тряхнула головой. - У таких руки не дрожат. Я много раз спрашивала его, а он одно отвечал: промахнулся, и все. И только на смертном одре уж признался. "Знаешь, - сказал, - почему я промахнулся? Я на его лице вдруг твое личико увидел, доченька. И будто пронзило меня: да я же в тебя, в дочь собственную стреляю, в счастье твое, во внука собственного!.. И в последний миг, уже на курок нажав, успел ствол отвести. Чудом успел, милостию Божией..." - Истинно, что милостию Божией, - вздохнул я. - Нет, ни в чем не виню его и обид никаких не держу: в полном праве своем он был, в полном праве. Да если бы у меня такая дочь была и прощелыга какой посмел бы... Закрыла она рот мой поцелуем. Таким, что оба мы вздрогнули, точно одной молнией пронзенные. Стиснул ее ручищами своими, к себе прижал, а она шепнула на ухо: - Потом, потом, все - потом. У нас ведь вся жизнь впереди. И ждать мы научились оба. Какой-то последней трезвой мыслью понял, что права она, что навеки мы теперь, что спешить-то нам некуда. И обвенчаемся после сороковин по Полиночке, чтобы совесть чиста была. - Я об обеде распоряжусь. Аничка вышла, и что-то долго ее не было. Или казалось мне, что долго. Устал я ждать, устал... Потом вернулась, но - одна, без сыночка нашего, Ванечки. Мы сели с ней друг против друга в гостиной, она полного отчета потребовала, и я ей все рассказал и про Полиночку, и про "Андрея Шенье", и про надпись "На 14 декабря", и про казематы, и про войну. Ничего не скрыл, потому что не должно было быть тайн между нами. - Одного я не могу понять, Аничка, - сказал под конец. - Кто же разрешение выхлопотал, чтобы я самостоятельно до Кавказа добирался, а не в общем строю. - Батюшка, - вздохнула Аничка. - Как дошел до нас слух, что ты арестован, так мы сразу же в Санкт-Петербург выехали. Но поздно: Государь уже утвердил приговор офицерского суда, и единственное, что батюшка выхлопотал, так то разрешение для тебя. Но продолжал упорно хлопотать, почему мы сюда и не переезжали. А ты, упрямый, не писал ни родителям своим, ни моей кузине. - Не мог я никому писать, - сказал я. - Убежден был, что ты за этого косноязычного Засядского замуж вышла, и весь смысл жизни моей пропал. - Господи, какой там Засядский, - она досадливо отмахнулась. - Просил он руки моей, назойливо просил и у меня, и у маменьки с батюшкой, но у всех отказ получил и в Россию тут же уехал. Батюшка наказал ему за нашим домом приглядеть, вот тогда он с досады и наплел тебе о грядущей свадьбе. А ты и поверил, глупый. - Не знал я ничего, Аничка, ну ничего решительно. Тут любому поверишь... - Я горничную свою домой отпустила и велела ей твоей кормилице Серафиме Кондратьевне сообщить, что сыночек у тебя родился. Неужели не передала? - На смертном одре уж. Два слова всего: "Ванечка... внучек..." Невозможно было ничего понять, в бреду уж. - Внучек... - грустно повторила Аничка и вздохнула. - Все же ясно: она тебя ведь сынком своим считала всю жизнь. Любая бы женщина поняла, но у вас, мужчин, наоборотная какая-то логика... Вошел мажордом. Поклонился, доложил, что кушать подано. - Ванечку сюда, к нам пришли, - сказала моя графинюшка и встала. - Будем праздновать, душа моя. По-семейному. Тут появился сын. Белокурый, на меня похожий, как две капли крови. И как я его сразу не узнал?.. - Подковы гнешь? - Учусь, - серьезно ответил он. - Орехи в ладони колоть уже научился, батюшка. Батюшкой меня назвать пока нелегко ему было. Но он улыбнулся при этом совсем как я. Аничка внимательно поглядела на нас и сказала сыну: - Будь добр, сделай то, о чем мы с тобой, дружок, давно условились. Помнишь? - Уж все приготовлено, маменька! - с радостью сообщил он и тут же выбежал. - Пойдем к столу? - предложил я, подавая ей руку. - Обожди, душа моя, - сказала Аничка. - Сейчас Иван Гаврилович нас с тобою пригласит. - Иван Гаврилович? Почему же вдруг - Гаврилович? У вас что же, игра такая? - Судьба, а не игра, - пояснила Аннет. - Я - грешница, сын - безотцовщина, и при крещении мальчику дал отчество его крестный, Гавриил Алексеевич Негожин, батюшкин приятель. Если хочешь, можем похлопотать о восстановлении твоего отцовства. - Нет, не хочу, - сказал я. - Иван Гаврилович ничем не хуже Ивана Александровича. Сохраним это в нашем роду как память о нашей разлуке. И вошел Ванечка. С тяжелым серебряным блюдом, на котором лежали эклеры... ...Серебро не ржавеет, даже пролежав два десятка лет в тине лебединого пруда...

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования