Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Васильев Борис. Картежник и бретер, игрок и дуэльянт -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -
в сладкой надежде меня объегорить. А я им подыгрывал, как только мог. И зевал, и кряхтел, и подремывал, и жаловался на усталость с дороги. Вот это их и погубило: осторожность потеряли. Незаметненько и этак аккуратненько появились картишки из другой колоды, рубашка которой отличалась столь малозаметными нюансами, что на рассвете да еще после рома углядеть ее было за гранью сил человеческих. Но я углядел, потому что по опыту знал: непременно появится. Углядел, но виду не подал, не ко времени было вид подавать. Прощелыги в проигрыше, им бы не в мой карман целить, а свое вернуть, да и подавай Бог ноги, пока мы не очухались. Но сия единственная здравая мысль покуда что в головы их не вселялась. Их другое держало - ажитация. Банк был маловат для последнего куша. Ждали они его, ох как ждали!.. Но и я ждал. А как банк за пять тысяч перевалил, душой услышал, что труба пропела. "Ну, Аничка моя, молись в сладком сне своем!.." - По банку. - А есть чем ответить, господин поручик? - высунулась вдруг пиковая шестерка. Мрачный субъект. И глаз пронзительный, и сам черный, как цыганенок. Но, видать, глуп, потому как допустил целых две промашки. Во-первых, признался, что они уже выигрыш считают, а во-вторых, повод мне дал для справедливой ярости. - Как смеешь мне, офицеру, недоверие выказывать? - гаркнул я. - Да я за меньшее к барьеру приглашал!.. Поднялся шум, начались извинения, просьбы. Я ерепенюсь, краску гнева праведного изо всех сил на усталом своем лице вызываю, ору, а сам поглядываю, что их руки в этот момент делают. Чем заняты... И вижу, отчетливо вижу, что Бубновый, урвав миг, в карман полез, вроде как за платком. - Ва-банк! - рявкаю. - И чтобы без намеков, оскорбительных для чести моей! Рисковал? Еще как, но почему-то верил. Верил, что дама придет: у меня на руках аккурат восемнадцать было. И не обманула меня дама моя, пришла на дорогое - под шесть тыщ - свидание!.. - Очко! - И у меня очко, - говорит банкомет и гаденько этак улыбается. По правилам - он выиграл. И выиграл бы, коли бы по правилам играл. Но я-то приступ ярости не зазря закатил. Чуть было глаза не сломал, за их руками приглядывая: уж больно шустрые ребятки попались. И лапки цепучие, и глазки липкие пронзительно. И банкомет уж за деньгами тянется. - Цурюк! - командую. - А ну-ка карты - рубашками кверху. В три глотки заорали: - Не по правилам!.. Не по совести!.. Прав таких не имеете!.. Тут-то я пистолет достаю и звучно курком щелкаю: - Рубашками кверху, я сказал. Раз!.. "Два" и говорить не пришлось: сам банкомет перевернул дрожащими руками. И примолкли все. - Света, майор. Майор канделябр придвинул, вгляделся: - Ах, сукины дети!.. Рубашки-то разные. - Разные! Разные!.. - Лимончик аж ручонками всплеснул. - Стало быть, и выигрыш мой, - говорю. - А за плутовство - все доли партнерам вернуть. Все, до копейки! И мне - тысячу за расстройство мое. - Не пойдет такое! - всполошился, вскочил даже Пиковый. - Хоть убейте, не... Пальнул я в потолок. Он сразу сел, все замолчали, и смотритель в одном исподнем вбежал: - Что такое? Грабят никак?.. - Гони за исправником. - Не надо, не надо, - забормотал Бубновый. - Мы согласны на мировую, согласны. Сколько должны, господа, все - до копеечки, до копеечки... Без шума желательно нам. - Мне тысячу, - напоминаю. - За консоляцию. Отсчитали трясущимися руками. И дворянчику Лимончику, и майору, и мне - ровно тысячу сверх выигрыша. Когда рыльца в пушку, за деньгами не постоишь. - Извините, господа, извините. Бес попутал, истинно бес попутал. Благодарствуем вам... И в двери ринулись, друг другу мешая. Уж кто-кто, а исправник им - совсем не в масть... Я на них не смотрел. Я на майора смотрел: слеза у него по щеке катилась. Видно, все семейные сбережения бедолага в чужие карманы спустил... - Как же я вам благодарен, господин поручик. Как же я благодарен вам... Позавтракал я и плотно, и весело: Лимончик на радостях угощал. Поблагодарил их, попрощался да сразу же и выехал. В Новгород, думаете? Как бы не так. К петербургским врачам, согласно письменному распоряжению полкового начальства, выехал. С десятью тысячами в кармане. В полном своем avantage ("польза, выгода"). Завернулся в шинель, ноги полостью прикрыл и постарался все забыть... Только 24-й день апреля никогда не забуду. Но о нем - потом. Сперва - о Санкт-Петербурге. Записи в Новгороде оставил, а потому, стало быть, задним числом. Сказать по совести, не люблю я Санкт-Петербурга со всеми его дворцами, мостами, проспектами и прочими красотами. Воды уж слишком много, сырости, насморка. Скользкий он для меня, как погреб, вокруг которого - сплошные казармы с фронтонами. Строили его из-под батога, а потому все в одну линию и выстроили. И дух насилия витает над прямыми проспектами: и хочется хоть куда-нибудь завернуть, а - не получается. Градостроители постарались, чтоб все только прямо и ходили фрунтовым шагом. Впрочем, я и Москву не люблю, если уж начистоту. В молдавских кодрах мне как-то муравейник показали, который вокруг дуба расположился да и подмял тот дуб под себя. Вот тогда-то я о Москве и вспомнил. Не о той, которую в древности с веселья да похмелья строили, а о той, что получилась. А получился бабушкин клубок, настолько перепутанный да закрученный, что москвичи только тем и занимаются, что друг у друга дорогу спрашивают. Здесь и вольно, и хмельно, и всегда тесно, как и должно быть в запутанном котенком бабушкином клубке. А Кремль что тот дуб в молдавских кодрах, до гордой своей вершины облепленный муравьями. Нет, господа, я - провинциал. Я душой отдыхаю в наших маленьких и неспешных городках, где нет ни шпалерных проспектов, в которых невольно и до сей поры свист шпицрутенов слышится, ни замысловатых арабесок муравьиного самоутверждения, ни людских скопищ, вечно спешащих неизвестно куда и неизвестно зачем. Здесь тихо, покойно, патриархально, неспешно, все друг друга знают и все друг с другом здороваются. Я бы в таком городке помереть хотел, кладбища там малонаселенные. А еще потому я Москвы не люблю, что в ней судьба моя переломилась. Не решил еще, правда, к лучшему или к худшему, но в этой вечной дилемме и заключено наше отличие от тварей земных. Закончил я в Корпусе младше всех: мой батюшка - служака из служак, а потому и запихал меня на службу в возрасте, когда еще маменьку по ночам зовут. Семнадцать мне едва исполнилось, когда я в чине прапорщика гвардии прибыл на пополнение московского гарнизона. И по утрам, признаться, то место щипал, откуда усы растут. С редкой настойчивостью. Служить бы мне в первопрестольной, служить да не тужить, но так уж случилось, что моим первым ментором оказался гвардейский хрипун Васька Турищев. Учил он меня без затей, поскольку сам о них не ведал, зато надут был спесью, которую я по недоношенности ума своего принимал тогда за первейший признак особой комильфотности. Глупость вполне прощаемая, коли не переходит в хроническую. Мне повезло, могла и перейти. Подробностей не знаю, а потому - без них. Васька люто взъерепенился по поводу категорического отказа какой-то белошвейки и решил преподать мне пример, как противостоять подобному а tout prix ("во что бы то ни стало"). Правда, цена оказалась куда как выше предположенной. - Ну, попляшет у меня эта девка! Поскакали мы куда-то вечером: куда - и не спрашивайте, и не знаю до сей поры. Молодость спокойно обходится не только без логики и размышлений, но и без географии, почему всегда влипает в истории. Вечер теплый, все прелестно, я чирикаю, поскольку возрасту моему свойственно чирикать. - Учись защищать свою честь офицерскую, пока я жив, - втолковывал мне Васька всю дорогу. - По чести офицера ценят, нет у нас иных козырей... И тут из-за угла появляется некая испуганная парочка. И робко так, застенчиво и неуверенно к заборам жмется. Девица мила и юна, молодой человек, спутник ее, неестественно напряжен и как бы вроде меня. То есть без усов еще и опыта. Мой arbiter elegantierum ("законодатель изящных манер") тут же заступает им скромную тропиночку и вдруг - весьма нагло: - А ну-ка, котик, брысь отсюда. Клянусь, меня передернуло тогда. Но промолчал в жажде дальнейшего обучения. - Сударь, - тихо говорит молодой человек. - Очень прошу оставить мою сестру в покое. - Ах твою кошечку, котик? - издевательски продолжает Васька. - Дьявольски мило, но, слышал я, у тебя дела неотложные? Хочешь, на извозчика дам? - Сударь, - сдерживаясь изо всех сил, говорит мой ровесник. - Я прошу убедительно. - Убедительнее всего - трость. Трость есть аргумент неотразимейший. С этими словами Васька поднимает трость и с силой бьет ею по лицу молодого человека. Поразительно, но юнец даже не загораживается от удара, а дева слабо вскрикивает. - Опомнитесь, сударь, прошу. К большому сожалению, я не могу вызвать вас на дуэль, потому что вы не рискнете драться с недворянином, а посему... И тут с Турищевым происходит нечто вроде припадка. Он впадает в исступление и бьет тростью молодого человека по рукам, по лицу, по голове... - А посему!.. А посему!.. А посему!.. - Вы заставляете меня прибегнуть к крайней мере!.. Выкрикнув это, юнец вытаскивает откуда-то из-под сюртука пистолет. Васька отскакивает, девица кричит, а юнец приставляет пистолет к собственному виску. Как я сумел ему помешать, и до сей поры не понимаю. Но успел броситься вперед, сбить руку. Выстрел все-таки грянул, но пуля ушла в воздух. А я... все помнится ясно и туманно одновременно. То есть физические действия могу и сейчас повторить, но вспомнить, о чем думал, - excusez-moi, s'il vous plaоt ("извините, пожалуйста"). Вырвал пистолет у цивильного брата таинственной белошвейки и со всей силы ударил Ваську Турищева кулаком по физиономии. Тут уж без дуэли обойтись никак не могло. Через два дня, в Серебряном бору. Дуэль под номером один для меня. Я впервые целился в живого человека, и оружие показалось мне тогда слишком тяжелым. Но в ногу я ему все же попал. Не мог не попасть, должен был попасть, обязан был. Хотя бы в ногу. А Васька в небо выстрелил, подлец. И крикнул: - Бога благодари, что понравился ты мне! Эскапада твоя человечна! Ценю!.. И через десять, что ли, дней я поехал в изгнание. В пыльный город Кишинев... ...Не могу не поведать о следующем времени своем. И потому, что наградил меня Господь добрым приятельством, и того ради, чтоб наследники мои чужих писем, а уж тем паче воспоминаний не листали похвальбы для. Вот, мол, глядите, кто в Кишиневе батюшкиным ментором оказался. Но это не совсем так. Ментором моим он не был. Он для начала до седьмого пота меня фехтованию учил: - Ассо, Сашка! Ассо, и всегда ассо!.. Фехтование и в наши дни забывается, шпагу пистолет заменил, а в ваши времена, дети мои, поди, оно и совсем в небытие уйдет. Только дуэли сберегите, а то в мерзости захлебнетесь. "Есть упоение в бою..." И от себя добавлю: и очищение. Извини, Александр Сергеевич, за вольное мое добавление. Да, чтоб поняли. "Ассо" - встречный бой. Любимый бой учителя моего. Никого я не знал в Кишиневе, ну решительно. Правда, батюшка мне письмо дал к старому другу, но письмо то я ему не показал. Не следует жизнь отцовскими памятными плитами мостить, даже если они из доброго гранита. Да, так оказался одиноким, но дерзкая мальчишеская гордость не позволяла мне ни на знакомства напрашиваться, ни каких-либо покровителей искать. Остановился у Беллы - она держала гостиницу и пансион при ней, и я обосновался в пансионе. Временно, пока мой Савка не подберет мне самостоятельное жилье. В том пансионе старшей оказалась болгарка Светла - светлое имя и светлые воспоминания мои. Мне ведь едва семнадцать минуло, и хотя сына уже прижил, а все равно пока еще девственником себя ощущал. Не то чтобы волочиться - флиртовать с девицами своего круга не решался. Дух у меня замирал и язык прилипал к гортани: корпусное обучение сказывалось, что ли? Словом, этакий оболтус саженного росту с соответствующей росту этому робостью, которую я изо всех сил и весьма неумело скрывал, коли случай какой сталкивал меня с дамами, а уж тем паче - с барышнями. А со Светлой мне пыжиться было ни к чему. Мила она была мне, застенчивости никакой я пред нею не испытывал, она - тоже, и... И - вечная ей благодарность и признательность моя. Скрасила она мои первые тусклые вечера, растворила в ласках неуверенность мою и помогла понять и осознать, что такое - мужчина. Не раздираемый яростью плоти барчук, каким я маме Луше представлялся, а - кавалер, который способен присниться, и рыцарь, которому можно довериться. ...Никогда не забывайте добра, с коим свела вас судьба по дороге. Добро достраивает душу вашу, тогда как зло всегда лишь разрушает ее. А посему и недостойно того, чтобы помнить о нем... Приписали меня к канцелярии наместника Бессарабии генерал-лейтенанта Инзова Ивана Никитича. Службы - утром явиться, а дальше - как знаешь. И, помаявшись от таковой деятельности, забрел я как-то в фехтовальный зал. Признаться, фехтованием я не увлекался. В детстве, помнится, батюшка меня основам учил: как рапиру держать, как салютовать перед началом схватки и в конце ее, пяти позициям фехтующего да некоторым простейшим приемам. Он уже принял тогда твердое решение меня в Корпус определить, а потому к профессиональным учителям и не желал обращаться, справедливо рассуждая, что в Корпусе сына его все равно по-своему переучат. И оказался прав совершенно: в Корпусе фехтованию каждый Божий день учили, но отнюдь не на шпагах, а на саблях. Учили тому, что в будущей офицерской службе будет просто необходимо, поскольку готовили из меня кавалериста. Но звон клинков в уши запал, почему я на этот звон и пришел. В зале один цивильный в красной феске на бритой голове с местным подмастерьем сталью лязгал. Мне, гвардейцу, признаться, маленьким он показался, но складненьким и проворным, как обезьянка. И поначалу встретил он меня как-то неприветливо, настороженно, испуганно даже. Дней десять понадобилось, чтобы, как говорится, la glace est rompue ("лед сломан") был. И после первой улыбки его при звоне рапир, после взаимного обмена победами и поражениями перестали мы прибегать к помощи наемных учителей. - Дебаже показываю, Сашка. Смотри: в атаке отводишь шпагу от клинка противника, освобождаешься и... и - укол!.. Александр Сергеевич Пушкин. Такой же ссыльный, как и я, хотя и по иным причинам. Тогда мало кто о нем знал из широкой публики, а уж гвардейцы вроде меня - и подавно. Это потом, потом знакомцев, метивших в друзья, появилось куда как много. И куда больше, чем требовалось. А мы быстро стали добрыми приятелями: оба не по своей воле тут оказались и оба - молоды и - земляки, как вскоре выяснилось. Он не так чтоб уж очень намного старше меня был. Совсем не так уж: я до двадцати, а он - за двадцать. По годам, разумеется, считаю, только - по годам. А вот почему он столь неприязненно встретил меня тогда, я понять не мог. Странно то мне было и - неприятно, если признаться. Но - не расспрашивал, а он о другом болтал. - Разве у меня - профиль? У меня - ростра корабельная. Это ты - Антиной, когда нос не задираешь. (Косо и торопливо: Дьявольщина, шаги в передней. Не иначе как батюшкин посланец за мною приехал. Отложим бумаги...) И уже много дней спустя, поскольку вечера того 24-го никогда мне не забыть... Батюшка у меня - кремень и огниво одновременно, но я у него единственный, и мы оба об этом помним очень хорошо. Может он меня без наследства оставить? Без всякого сомнения: старой закалки, екатерининской. За первый офицерский чин подарил мне деревеньку от щедрот своих, но с нею одной может и куковать оставить на всю мою дальнейшую жизнь. А деревенька та - знал бы он! - уж и распродана по кускам, и заложена в целом... - Ну, что скажешь? - спрашивает. - С полным ремизом во всех талиях? Это в момент, когда я к его надушенной ручке приложился: так уж у нас заведено было, то ли по старинке, то ли воспитания моего ради. Но взгляд его уловил. Суровый взгляд, надо сказать, как при штурме Рымника. Ладно, думаю, сейчас потеплее станет. - Ан и нет, - говорю, нахально улыбаясь. - С таким позором я бы и в людскую заглянуть не решился. Уж так мне рукой лоб прикрыть хотелось, так хотелось. Но помнил я, что батюшка про эту воспитательную меру отлично знает, а потому - терпел и не прикрывал. - А что на депешу, мною полученную, скажешь? - батюшка с прищуром спрашивает. - Это насчет семи тыщ под олексинское слово? - нагличаю, аж самому совестно, потому как мысль засвербила: "Это ж какому подлецу в голову пришло депешу послать?.." - Так слух тот я сам и распустил. Только ради того, чтобы вас с матушкой повидать. Я, батюшка, карты за версту на рысях объезжаю, лишь бы вас не огорчать. Признаться, жду не дождусь, когда рявкнет: "Лгать не смей!.." Вот тогда и выложу все десять тузов одной червенной масти. Но он не орет, а улыбается. - А командир твоего конно-егерского обратное утверждает в депеше своей. Тут уж я соображаю, что пора пришла - по банку: - Вот, батюшка, десять тысяч, что вы мне на Рождество пожаловали. Пересчитал он. Хмуро и старательно, пальцы мусоля. Он совсем не скряга, он широкой души старик, но уж очень ему хотелось меня приструнить. Поди уж и сочинить успел, как именно приструнивать будет. Кинул мне мои же деньги, буркнул: - Дерни сонетку. Дернул. И тотчас же на звонок матушка вошла: условились они так, видимо. - Сашенька! Сыночек ты мой!.. - Вот, Наталья Филипповна, пред вами личность, нашу дворянскую честь в грош ломаный не ставящая, - вдруг радостно этак объявляет мой родитель. - Воспитали скупердяя себе на позор. За четыре месяца и трех тысяч прокутить не решился!.. Такой уж нрав. Никогда не угодишь. - Стало быть, у вас будет о чем порассуждать у Сергея Васильевича сегодня вечером, - улыбается матушка и целует меня еще крепче. - Похудел-то как, Сашенька... - Большой эконом! - тотчас подхватывает мой родной бригадир. - Но вечером непременно пойдет с нами, чтобы я мог похвастать сыном не за глаза. - Куда?.. И упало мое сердце на самое дно правого ботфорта. Будто предчувствие. - К Сергею Васильевичу Салтыкову, - с доброй улыбкой поясняет маменька. - Уж такой хлебосол... Улизнуть не удалось. Поехали к хлебосолу. Правда, там не задержались. Потолкались в прихожей, родительница радостно целовалась, родитель добродушно ворчал, руки пожимая, а я - кланялся старшим, поскольку до молодежи и бокала, а уж тем паче - до карточных колод еще не добрался. Но твердо решил добраться, чего бы это мне ни стоило. Очень уж хотелось отцовские прилюдные шуточки святой истиной изукрасить. Да не судьба. Только в залу шагнули, только я общий поклон отдал, только глазами окрестности обозрел... - Подлец!.. Глянул и обомлел. Граф передо мною. Лично, в полный свой рост. Лицо в пятнах, руки дрожат, и голова как-то неестественно назад откинута. - Это - подлец, господа! - нервным фальцетом продолжает выкрикивать граф. - Принимать не рекомендую! Ни в коем разе! Решительно не рекомендую!.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования