Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Вересаев Викентий. Сестры -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -
о были поставлены комсомолки, снятые с намазки черной стрелки. Предварительно с девчатами основательно поговорил в бюро ячейки Гриша Камышов. Четыре оставшиеся старые работницы со злобою и презрением оглядывали девчат: -- Пришли норму нам накручивать? И куда же это ныне совесть девалась у людей! Девчата посмеивались и мазали. В первый же день, еще не свыкнувшись с новой для них операцией, они уже промазали 1400 пар, как старые работницы. Через три дня стали мазать по 1600, а еще через неделю эти 1600 пар стали кончать за полчаса до гудка. "x x x" Камышов в бюро комсомольского комитета разговаривал по телефону, а технический секретарь Шурка Щуров переписывал за столом протоколы и забавлялся тем, что будто бы отвечал на то, что Камышов говорил в трубку. -- Здравствуй! Шурка вполголоса, для собственного удовольствия: -- С добрым утром, с хорошей погодой! -- Что так поздно? -- Поздно. Раньше невозможно! -- Ругать вас и следует! -- Пора бить! -- Ну, спасибо! -- Не стоит того! Вошла Лелька. Шурка, играючи, схватил ее за запястья. Лелька сказала: -- Ну ты, кутенок! Цыц! Он отстал. Подошел от телефона Камышов, сказал Шурке: -- Левка принес знамя для завтрашней демонстрации, а на древке нет острия. Возьми в клубе, я видел -- там есть. Шурка встал, чтобы идти. -- Да не сейчас. Не к спеху. -- Чего? Старик, что ли, я? Сейчас и сбегаю. -- Брось ты, что за постановка? Пойдешь обедать и зайдешь. А вот что,-- погоди,-- сейчас нужно сделать. Сбегай домой, возьми фотографический аппарат, будь к гудку на заводском дворе. А ты, Леля... Ты в ночной смене сегодня? Сейчас свободна? -- Ага! -- Вот тебе список фамилий,-- четыре работницы из намазки материалов. Пойди, пусть тебе мастерица их укажет, я уж ей сказал. Только чтоб сами они этого не заметили. Запомни их рожи. А потом как-нибудь устройте с Шуркой так, чтобы снять с них фотографию,-- лучше бы всего со всех четырех вместе, группой. Вот вам обоим миссия на сегодня. -- "Миссия"... Ха-ха! Как в брошюрках!.. Идем, Лелька! "x x x" Осенний ясный день. Гудок к окончанию работ дневной смены. Из всех дверей валили работницы. На широком дворе, у выхода из цеха по намазке материалов, стояла Лелька в позе, а на нее нацеливался фотографическим аппаратом Шурка Шуров. Проходили работницы, останавливались, смотрели. Некоторые говорили: -- Нас бы снял! Шурка все целился из аппарата на Лельку, а она зорко приглядывалась к проходившим. Шли две из намеченных, тоже остановились. Лелька к ним обратилась: -- Хотите, снимем вас? -- О? Ну, ну, снимай. Стали расстанавливаться. Шла третья из намеченных. Ее окликнули: -- Дарья Петровна, подходи, сымись с нами. Но четвертая долго не шла. Шурка смотрел под черным покрывалом в аппарат, перестанавливал старух, поправлял руки, поворачивал головы. Появилась наконец четвертая. Лелька надеялась,-- может быть, позовут ее сами. Но не позвали. А она даже не остановилась. Лелька спросила Шурку: -- У тебя пластинка длинная, да? Он с удивлением взглянул, ответил: -- Ну да. -- Так что же месту пропадать, жалко. Еще одна уместится. Товарищ, вы не хотите сняться? Она остановилась. Ей закричали: -- Иди, иди! Снимись за компанию! "x x x" В ближайшем номере "Проснувшегося витязя" появился этот снимок. Все четверо были названы по фамилиям, а потом стояло: "ЭТИ РАБОТНИЦЫ УМЫШЛЕННО НЕ ВЫПОЛНЯЛИ НОРМЫ." Рассказывалась вся история, как они притворялись, что не могут сработать больше 1400 пар, высмеивалось их рвачество. И смешно было смотреть на снимок, как они старались принять позы, выглядеть покрасивее. И этакая подпись! А под снимком -- другой: четыре задорно смеющихся молодых девичьих лица, под снимком -- фамилии и подпись: "ЭТИ РАБОТНИЦЫ ЧЕСТНО ИСПОЛНИЛИ СВОЙ ПРОЛЕТАРСКИЙ ДОЛГ." По всему заводу рассматривали снимок, из других цехов заходили в намазочную,-- почему-то всем интересно было увидать пропечатанных в натуре. Старые работницы ругались, молодым было приятно. И после этого им приятно стало сделаться ударницами. Само собою образовалось ударное ядро в цехе намазки материалов. "x x x" Оська Головастов. Тот, который вместе с Юркой накрыл тайного виноторговца Богобоязненного и потом на политбое командовал взводом, состязавшимся с Лелькиным взводом. Огромная голова, как раз по фамилии, большой и странно плоский лоб, на губах все время беспризорно блуждает самодовольная улыбка. На всех собраниях он обязательно выступает, говорит напыщенно и фразисто, все речи его -- отборно-стопроцентные. Раньше был он колодочником,-- подносил колодки к конвейеру. Потом стал машинистом на прижимной машине, на которой в конце конвейера прижимают подошву к готовой галоше. За эту работу плата больше -- 3 р. 25 к., а колодочник получает 2 р. 75 к. На каждый конвейер полагается по колодочнику. В "Проснувшемся витязе" Оська поместил такой вызов: Я, Осип Головастов, заявляю: у колодочников рабочий день очень незагружен, они только и знают, что сидят в уборной и курят. По этой причине заявляю, что один колодочник может обслуживать не один конвейер, а сразу два, и берусь это доказать на деле. С прижимной машины перехожу на работу колодочника, несмотря, что колодочник получает меньше машиниста. Вызываю тт, колодочников последовать моему энтузиазму. И месяц Головастое работал на подноске колодок. Сильно похудел, к концу работы губы были белые, а глаза глядели с тайною усталостью. Однако держался он вызывающе бодро и говорил: -- Определенно может один колодочник работать на два конвейера. Через месяц на цеховом производственном совещании он заявил это самое. На него яростно обрушились колодочники: -- Ты месяц поработал, да опять к себе на машину уйдешь! Норму накрутишь, а сам выполнять ее не будешь. Не видали мы, как ты, высуня язык, с колодками бегал от конвейера к конвейеру? Оська в ответ водил поднятою отвесно ладошкою и повторял: -- Товарищи! Ничего не поделаешь! Строительство социализма! Нужно напрягать все силы! Помощник заведующего галошным цехом, инженер Голосовкер, тоже высказался против: экономия пустячная, 3 р. 25 к. на два конвейера, а истощение рабочего получается полное, это можно было наблюдать на самом товарище Головастове. Оська вскочил, поднял ладошку: -- Прошу слова! -- и заговорил: -- Товарищи! Я вижу, что инженеру Голосовкеру нет дела до производства и до строительства социализма! Поэтому он и ведет саботаж всякому улучшению и всякому снижению себестоимости. Какая бы этому могла быть причина? Вот мы все время в газетах читаем -- то там окажется спец-вредитель, то там. Не из этих ли он спецов, которые тайно только и думают о том, чтобы всовывать палки в колеса нашего строительства? Обычно такие нападки на инженеров проходили без протестов собрания, но тут все слишком были против Оськи, посыпались крики: -- Буде! Больно много болтает! Выслужиться хочет! И не дали ему кончить. * * * На заводском дворе висел огромный плакат, где каждые две недели оповещалось о проценте брака на каждом из конвейеров. Но это были не голые, как раньше, цифры, в которых никто не мог разобраться. Великолепно были нарисованы работницы в красных, зеленых, белых косынках; одни неслись на аэроплане, мотоциклетке или автомобиле; другие ехали верхом, бежали пешие, брели с палочкой; третьи, наконец, ехали верхом на черепахе, на раке или сидели, как в лодке, в большой черной галоше. Против каждой из фигур указывался соответствующий процент брака: аэроплан, например,-- от 1,3 до 1,9, верхом на лошади -- от 3,6 до 4,0, в галоше -- больше шести. И работницы останавливались, рассматривали, на каком месте их конвейер. -- Ой, батюшки, стыд какой! Бредем с палочкой! Скоро, гляди, на черепаху сядем! В цехах, у конвейеров и машин, висели темно-бурые "красные доски", и на них написано было мелом: Конв. 15. Щанова -- инициатор уплотнения работы намазки бордюра. Сахарова -- взявшая на себя промазку бордюра для двух конвейеров, благодаря чему сокращен штат на одного человека. Или: Конв. 6. Гребнева и Аргунова -- за работу сверх нормы и без оплаты 100 пар материала и за отсутствие прогулов. На черных досках висели фамилии прогульщиков. Преуспевшим обещались премии,-- денежные или поездками в экскурсии, в дома отдыха. Всячески ворошили рабочую массу, теребили, подхлестывали, перебирали все струны души,-- не та зазвучит, так эта; всех так или иначе умели приладить к работе. Пионеры,-- и эта тонконогая мелкота в красных галстучках была втянута в кипящий котел общей работы. Ребята, под руководством пионервожатых, являлись на дом к прогульщикам, торчали у "черных касс", специально устроенных для прогульщиков, дразнили и высмеивали их; мастерили кладбища для лодырей и рвачей: вдруг в столовке -- картонные могилы, а на них кресты с надписями: Здесь лежит прах рвача Матвея Гаврилова. Здесь покоится злостная прогульщица Анисья Поспелова. Дежурили у лавок Центроспирта и пивных, уговаривали и стыдили входящих. Кипнем кипела работа. Лельке странно было вспомнить, как пуста была работа с пионерами еще два-три года назад: в сущности, было только приучение к революционной болтовне. А теперь... Какой размах! * * * Лелька работала на конвейере, где мастерицей была ее старая знакомая Матюхина. Курносая, со сморщенным старушечьим лицом. В ней Лелька вскоре научилась ценить высшее воплощение того, что было хорошего в старом, сросшемся с заводом рабочем. Вся жизнь ее, все интересы были в работе, неудачами завода она болела как собственными, все силы клала в завод, совсем так, как рачительный крестьянин -- в свое деревенское хозяйство. Температурит, доктор ей: "Сдайте работу, идите домой".-- "Ну, что там, вот пустяки! Часы свои уж отработаю". Умерла у нее дочь. Придет Матюхина в приемный покой, поплачет, при- мет брому -- и опять на работу. Она жила в производстве и должна была умереть у станка, потому что для таких людей выйти "на социалку" и в бездействии, вне родного завода, жить "на отдыхе", на пенсии -- хуже было, чем умереть. Матюхина была "ударницей". Но по отношению к ней это стало только новым названием, потому что ударницей она была всем существом своим тогда, когда и разговору не было об ударничестве. И горела подлинным "бурным пафосом строительства", хотя сама даже и не подозревала этого. На производственных совещаниях горела и волновалась, как будто у нее отнимали что-то самое ценное, и собственными, не трафаретно газетными словами страстно говорила о невозможно плохом качестве материала, об организационных неполадках. -- Стараемся, а дело все не выигрывается, хоть на канате вверх тащи! Хоть ты караул кричи! Резина в пузырях, а то вдруг щепа в ней, рожица никуда не годится. Сердца разрыв чуть не получаем, вот до чего убиваемся! А контрольные комиссии у нас над каждыми концами... На ком вину эту сорвать, не знаю, но надо бы кого-то под расстрел! А из инженерской конторки приходила на свой конвейер взволнованная и измученно говорила девчатам: -- Вот! Опять брак вырос! За вчерашний день 54 пары брака. Ходила, ругалась в закройную передов и в мазильную. И неутомимо ходила вокруг своего конвейера, осматривала и подмазывала каждую колодку, зорко следила, у какой работницы начинается завал, спешила на помощь и делала с нею ее работу. "x x x" Прорыв блестяще был ликвидирован. В октябре завод с гордостью рапортовал об этом Центральному комитету партии. Заполнена была недовыработка за июль -- август, и теперь ровным темпом завод давал 59 тысяч пар галош,-- на две тысячи больше, чем было намечено планом. В газетах пелись хвалы заводу. Приезжали на завод журналисты,-- толстые, в больших очках. Списывали в блокноты устав ударных бригад, член завкома водил их по заводу, администрация давала нужные цифры,-- и появлялись в газетах статьи, где восторженно рассказывалось о единодушном порыве рабочих масс, о чудесном превращении прежнего раба в пламенного энтузиаста. Приводили правила о взысканиях, налагаемые за прогул или за небрежное обращение с заводским имуществом, и возмущенно писали: Ах, как эти правила безнадежно устарели! Угрозы взысканиями за прогул и порчу имущества на фоне того, что происходило вокруг, отдавали чудовищной академической тупостью стандартного сочинителя правил... На заводе читали такие статьи и хохотали. Конечно, было все это хоть и так, но совсем, совсем не так. "x x x" Отдельных курилок на заводе нашем нет. Курят в уборных. Сидят на стульчаках и беседуют. Тут услышишь то, чего не услышишь на торжественных заседаниях и конвейерных митингах. Тут душа нараспашку. Примолкают только тогда, когда входит коммунист или комсомолец. -- Гонка какая-то пошла. В гоночных лошадей нас обратили. Разве можно? И без того по сторонам поглядеть некогда,-- такая норма. А тут еще ударяйся. -- Говорят: "семичасовой день". Да прежде десять часов лучше было работать. Не спешили. А сейчас -- глаза на лоб лезут. -- Зато времени больше свободного. -- А на кой оно черт, время свободное твое, ежели уставши человек? Придешь домой в четыре и спишь до полуночи. Встанешь, поешь,-- и опять спать до утреннего гудка. Безволие какое-то, даже есть неохота. -- Ну, слезай, Макдональд! Разболтался! Мне за делом, а ты так сидишь! -- На что мне ваше социалистическое соревнование? Что от него? Только норму накрутим сами себе, а потом расценки сбавят. -- Расценков сбавлять не будут. -- Не будут? Только бы замануть, а там и сбавят. Как на "Красном треугольнике" сделали. А тоже клялись: "Сбавлять не будем!" И везде пишут: "Мы! рабочие! единогласно!" Маленькая кучка все захватила, верховодит, а говорят: все рабочие. Вздыхали. -- Нет, царские капиталисты были попростоватее, не умели так эксплоатировать рабочий класс. -- Дурья голова, пойми ты в своей лысой башке. Ведь капиталисты себе в карман клали, а у нас в карманы кому это идет,-- Калинину али Сталину? В наше рабочее государство идет, для социализму. -- Я напротив этого не спорю. А все эксплоатация еще больше прежнего. Тогда попы говорили: "Работай, надрывайся, тебе за это будет царствие небесное!" Ну, а в царствие-то это мало кто уж верил. А сейчас ораторы говорят: "Работай, надрывайся, будет тебе за это социализм". А что мне с твоего социализму? Я надорвусь,-- много мне будет радости, что внуки мои его дождутся? -- Вон пишут в газетах: "пламенный энтузиазм". Почему у нас соревнования подписывают? Коммунисты -- потому что обязаны, другие -- что хотят кой-чего получить. А нам получать нечего. Такие струйки и течения извивались в низах. Не лучше случалось иногда и на верхах. Давали блестящие сведения в газеты, сообщали на производственных совещаниях о великолепном росте продукции. Неожиданно приехала правительственная комиссия, вскрыла уже запакованные, готовые к отправке ящики с галошами,-- и оказалось в них около пятидесяти процентов брака. * * * Все это видела и знала Лелька. Но теперь это не обескураживало ее, не подрывало веры, даже больше: корявая, трудная, с темными провалами подлинная жизнь прельщала ее больше, чем бездарно-яркие, сверкающие дешевым лаком картинки газетных строчил. Вовсе не все поголовно рабочие, как уверяли газеты, и даже не большинство охвачено было энтузиазмом. Однажды на производственном совещании в таком газетном роде высказался, кроя инженеров, Оська Головастое: что рабочий -- прирожденный ударник, что он всегда работал по-ударному и горел производственным энтузиазмом. Против него сурово выступила товарищ Ногаева и своим уверенным, всех покоряющим голосом заявила, что это -- реакционный вздор, что если бы было так, то для чего ударные бригады, для чего соревнование и премирование ударников? По тем или другим мотивам активно участвовало в соревновании, вело массу вперед -- ну, человек четыреста-пятьсот. Это -- на шесть тысяч рабочих завода. Были тут и настоящие энтузиасты разного типа, всею душою жившие в деле, как Гриша Камышов, Ведерников, Матюхина, Ногаева, Бася. Были смешные шовинисты-самохвалы, как Ромка, карьеристы-фразеры, как Оська Головастое. Были партийцы, шедшие только по долгу дисциплины. Прельщали многих обещанные премии, других -- помещение в газетах портретов и восхвалений. И вот из всех этих разнообразнейших мотивов,-- и светлых, и темных,-- партия умела выковать одну тугую стальную пружину, которая толкала и гнала волю всех в одном направлении -- к осуществлению огромного, почти невероятного плана. Вместе с этим -- медленно, трудно -- воспитывалось в рабочей массе новое отношение к труду, внедрялось сознание, с которым нелегко было сразу освоиться: нет отдельных лиц, которые бы наживались рабочим трудом, которых не позорно обманывать и обкрадывать, которых можно ощущать только как врагов. Пришел новый большой хозяин,-- свой же рабочий класс в целом,-- и по отношению к нему все старые повадки приходилось бросить раз навсегда. Какими силами был ликвидирован прорыв? Как могло сделаться, что те самые люди, которые в июле -- августе работали спустя рукава, множили прогулы и брак в невероятном количестве,-- в сентябре -- октябре встрепенулись, засучили рукава и люто взялись за работу? То же случилось, что отмечается наблюдателями и на войне. Везде большинство -- средние люди, подвижная масса; и зависит от обстоятельств: могут грозным ураганом ринуться в самую опасную атаку,-- могут стадом овец помчаться прочь от одного взорвавшегося снаряда. Зависит от того, какое меньшинство возьмет в данный момент верх над массой,-- храбрецы или шкурники. Так было и тут. Организованное, крепко дисциплинированное меньшинство клином врезалось в гущу бегущих, остановило их своим встречным движением, привлекло на себя все их внимание -- и повело вперед. "x x x" Сын Лелькина квартирного хозяина, молодой Буераков, рамочник с их же завода, был ухажер и хулиган, распубликованный в газете лодырь и прогульщик. Раз вечером затащил он к себе двух приятелей попить чайку. Были выпивши. Сидели в большой комнате и громко спорили. Лелька удивленно прислушивалась. Сквозь стену долетали слова: "пятилетка", "чугун и сталь", "текстильные фабрики"... Ого! Хохотала про себя и радовалась: Буераков с приятелями -- и те заговорили о пятилетке! В дверь раздался почтительный стук. Вошли спорщики. Буераков просил разрешить их спор: почему в пятилетке такой напор сделан на железо, уголь, машины в ущерб прочему? Лелька объяснила. Буераков удовлетворенно сказал: -- Ну что? Не так я говорил? Откуда мы машины возьмем,-- ткацкие там, прядильные и разные другие? Весь век из-за границы будем выписывать? Вот почему весь центр внимания должен уделиться на чугун, на сталь, на машины. Научимся машины делать, тогда будет тебе и сатинет на рубашку, и драп на пальто. Ну, спасибо вам. Пойдем, ребята... А то, может, с нами чайку попьете, товарищ Ратникова? Лелька пошла, и весь вечер они проговорили о пятилетке. "x x x"

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования