Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Вересаев Викентий. Сестры -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -
брезгливо: -- Не нравится мне, как мы с тобою крутим. Ваша какая-то, интеллигентская любовь. Для самоуслаждения. Чтоб только удовольствие друг от друга получать. Я понимаю любовь к девушке по-нашему, по-пролетарскому: чтобы быть хорошими товарищами и без всяких вывертов иметь детей. Лелька сдержанно ответила: -- Отчего же нам с тобою не быть товарищами? А от детей я вовсе не отказываюсь. И даже очень была бы рада иметь от тебя ребенка. -- Ну, какие к черту товарищи! Интеллигентка, дворяночка. Деликатности всякие. И идеология наносная. Непрочно все это у вас, не верю я вам. Лелька крепко прикусила губу. -- И у Маркса с Энгельсом идеология была наносная? И у Ленина? Вот у Васеньки Царапкина зато не наносная. -- Эка ты куда! Маркс, Ленин! -- Он усмехнулся, помолчал.-- И с детьми тоже. Чтобы были с голубою дворянскою кровью. Не желаю. В первый раз Лелька потеряла самообладание и крикнула озлобленно: -- Сам ты давно уже и свою пролетарскую кровь сделал голубою! Поголубее всякой дворянской! Он не понял. -- Это как? Она не ответила и быстро начала одеваться. "x x x" Трудно и нерадостно протекала Лелькина любовь. В глубине души она себя презирала. После того, что ей тогда ночью сказал Афонька, ей следовало с ним разорвать и уйти. Но не могла она этого сделать. Не могла первая рассечь отношения. Невозместимо дорог стал ей этот суровый человек. И со страхом она ждала, что вот-вот он разорвет с нею. Теперь никогда, прощаясь, он не сговаривался с нею о новой встрече. И каждый раз у нее было впечатление, что он уходит навсегда. Никогда уже больше он не звал ее к себе, и она не смела к нему прийти. А через неделю, через две он неожиданно приходил к ней, надменные губы кривились в улыбку. И с пронзающей душу болью Лелька догадывалась, что он просто не выдержал,-- пришел, а в душе презирает себя за это. Однажды она с горечью сказала ему: -- Ты приходишь ко мне, как к проститутке! Ведерников не возмутился, не стал протестовать. Почесал за ухом. -- Черт тебя возьми, уж больно ты красивая девчонка. Издаля увидишь на заводе,-- и опять потянет. Я уж и сам себя ругаю. Лелька начала говорить,-- хотела о чем-то с ним договориться, что-то выяснить, рассеять какие-то недоразумения. Ведерников, как всегда, ничего не возражал, надел пальто и, не дослушав, ушел. * * * Ехал товарищ Буераков на трамвае. Домой. Был выпивши. Но -- в меру. Против него сидела старая женщина. В шляпе и в пенснэ. Когда пенснэ у человека на носу, он всегда держит нос вверх, и вид у него получается нахальный. Буераков смотрел, смотрел на старушку, буравил ее острыми глазками, наконец не выдержал. Ударил себя кулаком по затылку и сказал: -- Вот вы где все у меня сидите! Старая дама с удивлением взглянула. -- Чего вам от меня надо? -- Чего надо! Не выношу вашего барского вида! Мы, рабочие, работаем, а вы нацепили пынсне на нос и поглядываете нахально! Кондуктор сказал лениво: -- Что вы, гражданин, публику задираете? У старой дамы глаза раздраженно выкатились, они стали очень большими. -- Я, может быть, больше вас работаю! -- Позво-ольте! Как вы можете меня оскорблять? Я рабочий, а вы говорите, что я ничего не работаю. Кондуктор! Часть публики посмеивалась, другие возмущались. Товарищ Буераков наседал на даму, стучал кулаком себе в грудь и кричал: -- Вы забываетесь! Не знаете, с кем говорите! Я -- рабочий, понимаете вы это? А ты мне смеешь говорить, что я ничего не делаю! Интеллигенция паршивая! Тут уж вся публика возмутилась. Пожилой рабочий в кепке крикнул на него: -- Ты что тут хулиганишь, старикашка поганый? Чего к гражданке пристал, она тебя трогает? Вот возьму тебя за шарманку и выкину из вагона. -- Выкини, попробуй! -- огрызнулся Буераков. Но замолчал. Нож острый в сердце: пролетариат, свой брат,-- и против пролетария! В Богородском он сошел. Видит, эта же дама идет впереди. И куда ему идти, туда и она впереди. Тьфу! Свернула -- в ихний дом. Стала подниматься по лестнице. У его двери остановилась, позвонила. Он смущенно подошел. -- Вам кого? Она оглядела его, узнала. Раздраженно ответила: -- Вам какое дело? -- Как я хозяин этой квартиры. -- Елену Ратникову. -- А-а...-- Буераков расплылся в улыбке.-- Хорошая дивчина, выдержанная. Лелька открыла дверь и крикнула: -- Мама! Вот я рада! И увела к себе. Товарищ Буераков высоко поднял брови и почесал за ухом. Лелька, правда, очень обрадовалась. Такая тоска была, так чувствовала она себя одинокой. Хотелось, чтобы кто-нибудь гладил рукой по волосам, а самой плакать слезами обиженного ребенка, всхлипывать, может быть, тереть глаза кулаками. Она усадила мать на диван, обняла за талию и крепко к ней прижалась. Глаза у матери стали маленькими и любовно засветились. А через час уже разругались. Мать рассказала Лельке о столкновении с Буераковым в трамвае. Лелька скучливо повела плечами, -- Какой кляузный старикашка! Вздорный, глупый. У матери стали большие, злые глаза, и она спросила: -- Ты видишь тут только личную дрянность? И не видишь, до какой развращенности доведен рабочий класс в целом, как воспитывается в нем совершенно дворянская психология? Он вполне убежден, что он совсем какой-то особенный человек, не такой, как все остальные... Гадость какая! Проспорили с полчаса, расстались холодно. Мать, спускаясь по лестнице, плакала, а Лелька плакала, сидя у себя на диване. "x x x" Одиноко было и грустно в душе Лельки. Но это она знала: пусть больно, пусть душа разрывается,-- кому может быть до этого дело в той напряженной работе, которая шла кругом? И Лелька ни с кем не делилась переживаниями. Зачем лезть к другим со своими упадочными, индивидуалистическими настроениями? Она оживала душою, когда была на заводе. Если выпадало два праздника подряд, начинала скучать по заводу. Иногда в свободную смену добывала себе пропуск, бродила по цехам, наблюдая производство во всех подробностях, и -- наслаждалась. Наслаждалась она красотою завода. Наслаждалась так, как -- раньше думала -- можно наслаждаться только заходом солнца за речною далью или лунною ночью на опушке рощи. Большие залы, полные веселого стального грохота, длинные ряды электрических ламп в красивых матовых колпаках, быстро движущиеся фигуры девчат на конвейерах, красные, голубые и белые косынки, алые плакаты под потолком. Высоко вдоль стены, словно кольчатый дракон, непрерывно ползет транспортер. И атмосфера дружного труда, где всЕ -- и люди и машины -- сливается в один торжествующий гимн труду. Лелька жадно смотрела и повторяла любимое двустишие из Гейне: Здесь выплачешь ты все ничтожное горе, Все мелкие муки твои! И представлялось ей: какая красота настанет в будущем, когда не придется дрожать над каждым лишним расходом. Роскошные заводы-дворцы, залитые электрическим светом, огромные окна, скульптуры в нишах, развесистые пальмы по углам и струи бьющих под потолок фонтанов. Крепкие, красивые мужчины и женщины в ярких одеждах, влюбленные в свой труд так, как теперь влюблены только художники. Лелька сидела на окне около выходной двери, смотрела и думала: "Это верно, да! Конечно, одежды будут яркие. Блеклые, усталые тона платьев, годные для буржуазных гостиных, в этих огромных залах сменятся снова одеждами ярко-красочными, как одежды крестьян, дающие такие чудесные пятна на фоне зеленого луга или леса". -- Чего это ты не работаешь? Перед нею стоял Юрка и удивленно смотрел на нее. -- Я в дневной смене работала. А сейчас просто пришла. Полюбоваться, Люблю наш завод. Думала я... Сядь! Она ласково потянула Юрку за руку и заставила сесть рядом на окно. -- Думала, какую мы разведем красоту на заводах, когда осуществим все пятилетки. Делилась тем, о чем сейчас думала, глядела в робко-любящие глаза Юрки. И вдруг опять почувствовала, как она одинока и как сумасшедше хочется теплой, ровной, не высокомерной ласки. Спросила: -- Ну, а как ты живешь? -- Да! Ведь я тебе не говорил: записываюсь в Особую Дальневосточную армию добровольцем. Охота подраться с китайцами. Спирька уже записался. Лелька поглядела ему в глаза. Помолчала. И вдруг решительно сказала: -- Юрка! Не записывайся. Позовут -- иди. А тут у тебя работа серьезная, нисколько не меньше, чем с китайцами воевать. Эх, ты! -- И, как в прежние времена, взъерошила ему волосы.-- Все ты о буденновской кавалерии мечтаешь! Когда поймешь, что у нас тут, на производстве, бои еще более трудные, еще более нужные? А про себя подумала: "Кроме же того, мне без тебя будет здесь очень одиноко. М-и-л-ы-й Ю-р-к-а!" Он встал и сказал извиняющимся голосом: -- Нужно идти на работу. -- Я тебя провожу. Взяла его за руку, и вместе пошли по направлению к вальцовке. -- Отчего, Юрка, никогда не зайдешь ко мне? Он смешался, поглядел в сторону. -- Я думал... Лелька с усмешкой пристально поглядела ему в глаза, взяла под руку и прижалась к его локтю. -- Что бы там ни было, это дело не твое. Наших с тобою отношений это нисколько не меняет. Все остается по-старому. Юрка разинул рот от удивления. -- Приходи сегодня после работы. Поужинаешь у меня. Он быстро ответил: -- Приду. -- Ну, пока! -- Ласкающе пожала концы его пальцев и пошла из вальцовки. Юрка остановился перед своею машиною и долго смотрел на ее блестящие валы. "x x x" Уже полгода по заводу шла партийная чистка. В присутствии присланной комиссии все партийцы один за другим выступали перед собранием рабочих и служащих, рассказывали свою биографию, отвечали на задаваемые вопросы. Вскрывалась вся их жизнь и деятельность, иногда вопросами и сообщениями бесцеремонно влезали даже в интимную их жизнь, до которой никому не должно было быть дела. Галошный цех, самый многолюдный на заводе, чистили в зрительном зале клуба. Председательствовала товарищ, чуть седая, с умными глазами и приятным лицом; на стриженых волосах по маленькой гребенке над каждым ухом. Когда в зале шумели, она беспомощно стучала карандашиком по графину и говорила, напрягая слабый голос: -- Товарищи, давайте условимся: будем потише. Лелька быстро прошла чистку,-- так неожиданно быстро, что у нее даже получилось некоторое разочарование, как на экзамене у хорошо подготовившегося ученика. Никаких грехов за нею не нашлось; и о производственной, и о партийной работе все отзывы были самые хорошие. Быстро прошла и Ногаева. Выступила она,-- грузная, толстошеяя, с выпученными глазами,-- и, как всегда, видом своим вызвала к себе враждебное отношение. Заговорила ровно-уверенным, из глубины души идущим голосом,-- и, тоже как всегда, лица присутствующих стали внимательными и благорасположенными. Она рассказала, как работала на фронте гражданской войны, рассказала про свою общественную работу. -- Будут вопросы? Поднялась старая работница Буеракова и сказала с восторженностью: -- Какие там вопросы! Такая коммунистка, что просто замечательно. Сколько просветила темных людей! Я и сама темная была, как двенадцать часов осенью. А она мне раскрыла глаза, сагитировала, как помогать нашему государству. Другие, бывают, в партию идут, чтобы пролезть, в глазах у них только одно выдвижение. А она вроде Ленина. Все так хорошо объясняет,-- все поймешь: и о рабочей власти, и о религии. Хлопали. Конечно, прошла. А с Матюхиной в конце вышла маленькая заминка. Вызвали. Взошла на трибуну,-- курносая, со старушечьим лицом, в красной косынке. Начала, волнуясь: -- Я родилась в семье крестьянина, конечно, в Воронежской губернии... И родители мои, конечно, были бедные... Потом овладела собой, хорошо рассказала, как ее деревню разорили белые, как пришлось ей скитаться, как голодала. Работала на торфоразработках, потом на кирпичном заводе. Там поступила в партию. Посыпались наперебой любовные, умиленные характеристики. -- Все ее знают, что там! Работает,-- прямо не налюбуешься, как работает. -- Такие кабы все мастерицы были, мы бы в три года пятилетку сделали. -- И к нам, работницам, имеет самый хороший подход. Один из членов комиссии спросил: -- А как у вас с партучебой? -- Учусь. Хожу в партшколу первой ступени. Только ничего не понимаю. Хохот. А она прибавила очень серьезно: -- Что ж поделаешь! Председательница сказала, улыбаясь: -- Все-таки постарайтесь, товарищ Матюхина, понять. Вы хорошая производственница, это по всему видно, но партиец должен понимать и политическую сторону дела, для этого нужно учиться. -- Постараюсь. Вдруг женский голос из публики спросил: -- А как у вас насчет политики в деревне? Не отказались вы от таких взглядов, какие мне два дня назад высказывали? Она мне говорила, что в деревне притесняют не только кулаков, но и середняков, что всех мужиков разорили. Говорили вы это? -- Да, говорила, потому что это правда. Председательница насторожилась и с глазами, вдруг ставшими враждебно-недоверчивыми, спросила: -- Вы там были, сами все это видели? -- Была, видела. Мой брат в деревне. У мужика всего 130 пудов хлеба, а наложили 120 пудов. Подушки продают, самовары. -- Отчего же вы об этом не заявили? Злоупотребления всегда возможны. -- Заявляла. Из зала раздались взволнованные голоса: -- Везде так! Председательница посмотрела сурово. Она спросила Матюхину: -- Понимаете вы политику партии в деревне? Кто прячет хлеб? -- Кулаки. -- А кто нам помогает? -- Бедняки. -- А еще кто? -- А еще... с-середняки... -- Вот, товарищ Матюхина. Насчет политики вам очень нужно подтянуться. У вас, видно, путаные понятия о классовой политике партии в деревне. Раз вы связаны с деревней, вам на этот счет особенно нужно иметь взгляды самые четкие. Матюхина вздохнула и покорно ответила: -- Поучусь еще. Может, пойму как надо. Пришла очередь Баси. Все другие рассказывали о голодном детстве, о горемычном житье. Бася начала так: -- Моя биография не совсем такая, какие вы до сих пор слушали. Я в детстве жила в холе и в тепле. Родилась я в семье тех, кто сосал кровь из рабочих и жил в роскоши; щелкали на счетах, подсчитывали свои доходы и это называли работой. Такая жизнь была мне противна, я пятнадцати лет ушла из дома и совершенно порвала с родителями... Когда кончила, кто-то спросил враждебно: -- Почему вы пошли в работницы? -- Хотела быть с рабочим классом не только в мыслях, но и на деле. Раздались дружные голоса: -- Хорошая партийка, что говорить! Все ее знают довольно. Даром, что корни буржуйские. -- Таких товарищей побольше бы, особенно из женского персонала. -- Человек на язык очень даже развитой. Когда бывают собрания, всегда выступляет и говорит разные слова. Вбивает в голову нам, темным людям. Все шло очень хорошо. Вдруг поднялась Лелька. Она была очень бледна. -- Скажи, товарищ Броннер. Тут на заводе работал одно время в закройной передов твой родной брат Арон Броннер. Он со своими родителями-торговцами не порвал, как ты, жил на их иждивении. Ты его рекомендовала в комсомол. И сама же ты мне тогда говорила, что этот твой брат -- пятно на твоей революционной совести, что он -- совершенно чуждый элемент. Ты его помимо биржи устроила на завод, пыталась протащить в комсомол,-- и все это только с тою целью, чтоб ему попасть в вуз. Бася остолбенела. Страшно бледная, она неподвижно глядела на Лельку. Глаза Лельки были ясны и уверенны. -- Будешь ли ты отрицать, что говорила мне это? Бася оправилась от неожиданности, помолчала и медленно ответила, опустив глаза: -- Да. Все это так и было. Этого не отрицаю, и в этом я виновата. Вышел на трибуну Ведерников. -- Товарищ Ратникова правильно все рассказала и поступила по-большевицки, что не скрыла ничего от партии, что ей сообщила Броннер. Я еще вот на что хочу заострить ваше внимание: этот самый Арон Броннер цинично сам сознался, что поступил на завод и в комсомол для, так сказать, той цели, чтобы пролезть в вуз. И когда мы его ударили по рукам, и он, понимашь, увидел, что дело с вузом у него не пройдет, он сейчас же смылся с нашего завода... Бася Броннер -- товарищ хороший, выдержанная партийка. Мы можем свободно терпеть ее в своей среде и, конечно, исключать из партии не будем. Но за такое дело, какое она пыталась сделать для братца своего, ей надобно здорово, по-большевицки, накрутить хвост. Чтоб и другим было неповадно. "x x x" "Беременна"... Да, врач сказала совершенно определенно. А Лелька все старалась себя обмануть, говорила себе, что это, наверное, так, не от беременности, а от случайной какой-нибудь причины... Ну? Что же дальше? Ведерникову она ничего даже и не сообщит,-- после того, что он ей тогда сказал. А об Юрке, как об отце, не хотела и думать. Но кто отец, она и сама наверное не могла бы сказать. И глупо, совсем ни к чему, в душе пело удивленно-смеющееся слово "мать". Сидела на подоконнике в своей комнате, охватив колени руками. Сумерки сходили тихие. В голубой мгле загорались огоньки фонарей. Огромное одиночество охватило Лельку. Хотелось, чтобы рядом был человек, мягко обнял ее за плечи, положил бы ладонь на ее живот и радостно шепнул бы: "Н-а-ш ребенок!" И они сидели бы так, обнявшись, и вместе смотрели бы в синие зимние сумерки, и в душе ее победительно пело бы это странное, сладкое слово "мать"! Сидела она так на окне, охватив ноги руками, и слезы тихо капали на колени. "x x x" Ну что ж? Выход был горек и ясен. Ордер в консультации она, как работница, получила легко. -- Какие причины? -- "Одиночка": отсутствие отца. "x x x" Через десять дней Лелька снова вышла на работу. Только лицо было подурневшее, цвета намокшей штукатурки. Часть третья Заводской партком объявил мобилизацию рабочих в подшефный заводу район на колхозную кампанию. Образовалось несколько бригад. Откликнулись на призыв Лелька, Ведерников, Юрка. Оська Головастое поместил в заводской газете такое письмо: Учитывая важность коллективизации сельского хозяйства для осуществления пятилетнего плана и для окончательного торжества социализма в нашем Союзе, а потому приказываю считать меня мобилизованным и отправить меня на пропаганду колхозною строительства в деревни подшефного района . Устроены были при заводе двухнедельные курсы для отправляемых на колхозную работу, и в середине января бригада выехала в город Черногряжск, Пожарского округа 18. Ехало человек тридцать. Больше все была молодежь,-- партийцы и комсомольцы,-- но были и пожилые. В вагоне почти всю ночь не спали, пели и бузили. Весело было. Утром, с заплечными мешками на плечах, шли по широким улицам уездного города Черногряжска в РИК 19. Приземистые домики

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования