Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Вересаев Викентий. Сестры -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -
з-под красной косынки, глаза на красивом лице блестели. Говорила о нелепости раздробленного хозяйствования, о выгодах коллективной жизни. -- Вы только подумайте: в вашем селе Сосновке четыреста дворов. И в каждом дворе каждый день топят печь, чтоб сварить горшок щей и чугун картошки. Каждый себе отдельно печет хлеб. Каждый отдельно нянчит ребят. Каждый отдельно ухаживает за коровой, лошадью. Сколько на все без всякого толку тратится сил, времени, средств! Слушали настороженно, с ненавидящими глазами. Передние ряды были заняты одними бабами, мужики держались назади. Кончила доклад Лелька. Говорил -- напыщенно и угрожающе -- Оська. Председатель Бутыркин спросил: -- Не будет ли вопросов? Посыпались от баб вопросы самые неожиданные: -- Правда ли, что бога нет? -- Откуда земля? -- Правда ли, что люди пошли от обезьяны? -- Что такое "эпоха"? Бутыркин грозно поднялся. -- Гражданки! Старую песенку завели! Нас больше на ваш крючок не поймаете. Это на советском языке называется саботаж: только чтоб затянуть и сорвать собрание. Но я этого не допущу. Говорите ясно и коротко. Об деле. Только об деле говорите! Поднялся сзади худощавый молодой крестьянин. -- Дай-ко мне сказать. Об деле скажу. -- Евстрат Метелкин. Говори,-- неохотно сказал председатель. Метелкин заговорил резким, властным голосом, приковывающим к себе внимание. -- Вот, гражданка, говоришь: общий скотный двор. Ладно. А где на него взять гвоздей? -- Гвоздей?.. Лелька беспомощно оглянулась на Оську. Оська ответил: -- Повыдергайте гвозди из какого-нибудь сарая. На что вам теперь индивидуальные сараи? -- Ну, два фунта понадергали! -- Да не из одного сарая. -- Та-ак! Чтоб один новый сарай сбить, хочешь двадцать старых развалить из-за гвоздей! Это называется строительство? Поднялся председатель. -- Граждане! Так нельзя! Вопрос идет во всесоюзном масштабе,-- понимаете вы это? А вы о каких-то гвоздях. Об деле говорите. По существу. Стали один за другим подниматься крестьяне, говорили обычное: что никто на всех не станет работать, как на себя, что заварят дело -- и сейчас же пойдут склоки, неполадки, бабы меж собой разругаются, и все подобное. Вышел к переднему краю стола президиума Оська Головастое. -- Граждане! Долго будет тут эта болтовня? Объясняют вам,-- вопрос стоит во всесоюзном масштабе, вопрос стоит о социалистическом строительстве. Поняли вы это дело? И власть вам тут не уступит, она вас заставит поступить по-нужному. Поэтому предлагаю вам голосовать добровольно. А кто хочет идти против, на того есть Соловки, есть Нарым, а может, кое-что и еще по-соленее. Это имейте в виду! Сдержанное гудение покатилось по рядам. Высокий мужик в меховом треухе снял со стены лампочку и потушил. Два дюжих парня быстро направились боковым проходом к столу президиума. Вдруг всех охватила жуть. Оська шепнул: -- Идут лампы тушить. Ребята! У кого револьверы, вынимай! Все были бледны. Уж несколько случаев было в окрестных местах: мужики на собраниях тушили лампы и люто избивали приезжих ораторов. Ведерников встал и, держа руку на револьвере, смотрел в глаза подходившим парням. Те остановились. Оська говорил, водя перед собою поднятою вертикально ладонью: -- Граждане! Успокойтесь! Все эти ваши штучки мы знаем, и ламп тушить не дозволим. Вопрос исчерпан. Бутыркин, голосуй! -- Граждане! Прошу потише! -- заявил председатель.-- Голосую. Кто за переход села Сосновки в поголовную коммуну, того прошу поднять руки. Кто против? Кто воздержался? Большинством голосов принято постановление о переходе вашего села в коммуну. Рев поднялся в сборной: -- Кто такие тут голосовали? Кого вы сюда понагнали? Мы этих граждан даже не видали никогда! Еще раз голосуй, по списку! Бутыркин грозно объявил: -- Граждане! Вопрос исчерпан! Заседание объявляю закрытым. "x x x" С утра партийно-комсомольский актив Сосновки с бедняцкою частью села стал обходить дворы и обобществлять скот. Забирали всю живность: лошадей, коров, овец, свиней, забирали кур и гусей. Бабы выли, мужики были бледны от бешенства. Отобрать -- ребята отобрали, но что делать с отобранным скотом, не знали. Был на краю деревни огороженный жердями летний загон. Поместили туда. Три дня скотина стояла под открытым небом, заметаемая поднявшеюся вьюгою. Спросить было не у кого: Оська, дав общие директивы, ускакал. Перед отъездом он арестовал и отправил в город, как контрреволюционера, Евстрата Метелкина, отказавшегося войти в коммуну, имущество его конфисковал и передал в коммуну. Дела у Оськи Головастова было по горло. Пьяный от власти и от взятого размаха, он носился по району, арестовывал, раскулачивал, разогнал базар в селе Дарьине, ставил ультиматумы членам сельсовета, не вступившим в колхозы, закрывал церкви, священников арестовывал, их семьи выгонял на улицу и запрещал давать им приют. Двум священникам обстриг волосы и бороды. По лицу Оськи порхала странная, блуждающая усмешка, в глазах иногда мелькало безумие. Больше всего, больше достатка, больше славы и почета ему буйным хмелем кружило голову наслаждение власти над людьми: униженные поклоны и мольбы, бессильная ненависть мужчин, женские рыдания, отчаяние. И сознавать, что все это -- от него, что захочет -- и ничего этого не будет. И особенно приятно было именно думать: "А я этого н-е з-а-х-о-ч-у! Унижайтесь. Унижайтесь задаром!" "x x x" Лельку раз нагнала на улице толпа ребятишек,-- возвращались из школы. Она с ними разговорилась. Вдруг одна бойкая девчонка сказала (видно, что повторяла слова взрослых): -- Мы скоро все к вам придем, господский ваш дом разнесем по бревнышкам, вам глаза повыколем, а сами побросаемся в колодцы. А другой раз Лелька еще более сильное получила впечатление. Возвращалась она из города,-- давала в райкоме отчет о проведенной работе и достижениях. Со станции наняла мужика, поехала в санях. Мужик не знал, кто она, и говорил откровенно. И говорил так: -- Мы теперь узнали рабочий класс, какой он есть эксплоататор. Что эти рабочие бригады у нас в деревне разделывают!.. Мужик разутый-раздетый, а они в драповых польтах, в сапогах новых, морды жирные, жалованья получают по полтораста рублей. Себя не раскулачивают, а мужика увидят в крепких сапогах: "Стой! Кулак!" Погоди, придет срок, мы с рабочим классом разделаемся. А ехавший с ними другой мужик прибавил озлобленно: -- Скоро крестьянство будет убито, совсем станет мертвое. А только помрем-то мы -- вторыми! Раньше они все подохнут. Узнают, на ком Рассея стоит! Лелька стала осторожно возражать. Они сразу замолчали. "x x x" В помещении одинцовской школы заседала приехавшая вчера комиссия по чистке аппарата. Ребята из бригады пошли для развлечения послушать. Чистили местного учителя Богоявленского. Маленький человечек с маленьким красным носиком, с испуганными глазами и испуганной бороденкой. Чистка проходила для него счастливо. Крестьяне говорили благодушно: -- Человек хороший, чего там! -- Обиды никто от него не видал. Жаловаться не можем. -- Смирный человек, аккуратный. Ведерников, улыбаясь, шепнул на ухо Лельке: -- Вот финтиклейка-то! Кого он сможет спропагандировать в колхоз? Хорош помощник советской власти! Лелька усмехнулась. Председатель спросил: -- Не будет ли у кого еще вопросов? Встала Лелька. -- Позвольте мне! Скажите, гражданин. В этой деревне, в которой мы с вами живем, и в соседних деревнях,-- везде кое-кого из крестьян раскулачили. Как вы смотрите,-- правильно поступает власть, когда их раскулачивает, или неправильно? Учитель растерянно забегал глазами по портретам вождей и красным плакатам. -- Как сказать. Если власть их раскулачивает, значит, знает за что. -- Я вас прошу ответить совершенно прямо: как вы оцениваете действия власти,-- правильно ли она поступает, когда раскулачивает богатеев? -- Конечно, постольку-поскольку партией выдвинут лозунг о ликвидации кулачества как класса... Постольку-поскольку кулачество противится коллективизации... -- Вы это ваше "постольку-поскольку" бросьте. Прошу вас, гражданин, не петлять. Одно слово: следовало, по-вашему, раскулачить их? Да или нет? Мужики тяжело глядели на учителя и ждали. Он был бледен. Старательно высморкал в скомканный платок красненький свой носик и ответил, запинаясь: -- Ну, ясно: следовало. Мужики всколыхнулись. Говором и криком закипело собрание. -- Ишь, какой ныне стал! Правильно,-- говоришь? Следовало? А забыл ты, кутья пшеничная, как отец твой долгогривый из нас кровь сосал? Гражданин председатель, примай заявление: его отец был дьякон! У него корова есть да свинья, его самого раскулачить надо! Мальчишка у него летось помер, так панихиду по нем служил в церкви! И пошли выкладывать. Секретарь старательно записывал, что рассказывали мужики. Учитель сидел понурившись и молчал. Ребята, смеясь выходили из школы. Ведерников хлопнул Лельку по плечу. -- Молодчина Лелька! Одним, понимашь, вопросом показала его белую шкуру. Ну и ло-овко! "x x x" Заехал инструктор окружкомола 20, носатый парень с золотистым чубом, в больших очках. Знакомился с работой местного и приезжего комсомола, одобрил энергию. Одного только не одобрил: что в местной ячейке не хватает учетных карточек и комсомольских билетов. Потом нахмурился и вынул записную книжку. -- В окружкоме, товарищи, получена информация, что какая-то комсомолка приезжая проявляет явный правооппортуни-стический уклон. Ведет агитацию против раскулачивания, пишет крестьянам жалобы...-- Полистал книжку.-- Ратникова фамилия. -- Что-о?! Ведерников расхохотался. Лелька вскочила. -- Это я -- Ратникова! Инструктор сурово сверкнул на нее очками. -- Ты? Ребята дружно смеялись, и дружно все встали за Лельку,-- и приезжие, и местные. Рассказывали о ее энергии и непримиримости, об умении организовать молодежь и зажечь ее энтузиазмом. Обида Лельки потонула в радости слышать такой хороший и единодушный товарищеский отзыв. Инструктор почесал горстью в золотой своей копне. -- А как будто жаловались партийцы и комсомольцы... Ну, видно, ошибочка. Вот и ладно! "x x x" Весело и дружно работала ватага ребят. Сошлись они друг с другом. Приезжие были поразвитее и много грамотнее деревенских, занимались с ними, читали. Лелька была руководом и общею любимицей. От счастливой любви и от глубокого внутреннего удовлетворения она похорошела неузнаваемо. Только Юрка держался в стороне. Совершенно невозможно было понять, что с ним делается. Работал он вяло, был мрачен. Давно погасла сверкающая его улыбка. Иногда напивался пьян, и тогда бузил, вызывающе поглядывал на Лельку, что-то бормотал, чего нельзя было разобрать. Близкие их отношения давно уже, конечно, прекратились. Он становился Лельке тягостен, и никакой даже не было охоты добираться, отчего он такой. Ехал как-то Юрка на розвальнях из соседней деревни. За-свинцовели на небе тучи, закрутился снег с ветром. Юрке предоставить бы лошади самой найти дорогу домой, но он,-- городской человек,-- стал править сквозь вьюгу, сбился на цельный снег и начал плутать. Уже в сумерках наткнулся на жердяную изгородь, за нею темным стогом высилась крестьянская рига. Разобрав жерди, подъехал к избе с огоньком в окнах, стал стучаться, попросил приюта. -- Какая деревня? -- Полканово. -- До Одинцовки далеко? -- Эва! Осьмнадцать верст. -- Во куда заехал! Ну, товарищ, приюти. Сбился с дороги, закоченел. -- Зайди, зайди, чего ж там! Нестарый мужик с бритым лицом ввел Юрку в избу. Горница была полна народа. Сразу стало Юрке уютно и все близко: в красном углу, вместо икон, висели портреты Маркса, Ленина и Фрунзе. За столом, среди мужиков и баб, сидела чернобровая дивчина в кожанке, с двумя толстыми русыми косами, с обликом своего, родного душе человека. Хозяин сказал: -- Садись, парень. Пообожди маленько, сейчас кончим заседание. Горячо говорили, размахивая руками. Об учете инвентаря и тяговой силы, о том, как добыть формалину для протравливания семян. Дивчина писала и делала арифметические подсчеты. Юрка шепотом спросил соседа: -- Что это у вас за собрание? -- Колхозники. Обсуждаем план посевных работ. Юрка с изумлением глядел: нет мрачных лиц, взглядов исподлобья. Глаза светлые, спорят все с живостью и с интересом, как о своем деле. Необычно это было для Юрки. Мужики расходились. Хозяин подошел к Юрке, стал расспрашивать -- кто, откуда. Подошла и дивчина в кожанке. Хозяйка позвала ужинать. Пригласили и Юрку. После ужина пили чай. Юрка спросил девушку: -- А ты тоже тут на колхозной кампании? -- Ага! -- Как у вас дело идет? -- Да жаловаться не станем. Еще в прошлом году объединились в колхоз восемнадцать дворов, только всего, а в этом, понимаешь, еще пятнадцать уже дворов присоединилось! Увидали, насколько ладнее идет дело в колхозе. Она ударила по плечу хозяина. -- Много он вот помогает. Он да еще двое. Горят на работе. Смотри, скоро все село втянут в колхоз. Хозяину было приятно. Он конфузливо поднял брови и потер рукой губы. И сказал: -- Вот только с грамотой очень нам трудно,-- с учетом этим самым, с бухгалтерией всякой. Кабы не эта наша товарищ,-- хоть свертывай все дело. Сами ничего не понимаем, счетовода нанять,-- где денег возьмешь? -- Привыкнете понемножку. Дело немудрое.-- Девушка засунула руки в карманы кожанки и широким мужским шагом зашагала по горнице.-- Ничего, налаживается дело. Пойдет определенно. Еще бы лучше пошло, если бы кой-какие товарищи не мешали. Работает тут верст за восемь один из Москвы, Головастое. -- Головастое? Оська? Это наш, с завода нашего "Красный витязь",-- сказал Юрка. -- Вот негодяй! Слыхал ты, как он коммуну провел в Соснов-ке? Нагнал своих ребят из других деревень -- приезжих и местных -- и их голосами провел в Сосновке коммуну. А из сосновcких никто за коммуну не голосовал. И вот вам пожалуйте -- коммуна! Можешь представить, какая прочная будет коммуна? Юрка покраснел. Он посовестился сказать, что и сам участвовал в этом голосовании. -- Форменный уголовный тип. Мы до него доберемся! Посмел там возражать против коммуны один, Евстрат Метелкин такой. Так его Головастое за это раскулачил, все отобрал в коммуну, самого арестовал и отправил в город. А он, понимаешь, несомнен-нейший середняк, два года пробыл на красном фронте, боевой товарищ вот этого нашего хозяина,-- вместе брали в Крыму Чонгарский мост. Ранен в ногу. В деревне все время вел общественную работу, был членом правления кооператива, участвовал в организации мелиоративного товарищества, обучал ратников и допризывников,-- ну, словом, ценнейший общественный работник. И ко всему: был один из зачинателей колхоза, первый в него пошел. А как начал Головастое загибать коммуну,-- встал на дыбы. Тот его и арестовал. Рассказал мне все это Иван Петрович,-- вот этот хозяин мой. Мы -- телеграмму областному прокурору. Вчера Метелкин приехал назад, и приказ по телеграфу немедленно возвратить все имущество. Юрка жадно слушал, редко дыша, даже рот раскрыл. А дивчина рассказывала. -- Весело работать. Только очень трудно. Самое трудное, что приходится бороться на два фронта: с инертностью крестьянства и с головотяпством товарищей, а то и подлостью их. Есть тут еще местный один "активист", Бутыркин. В молочной кооперации растратил пятнадцать тысяч, судился, но выкрутился; заведывал в городе Домом крестьянина, тоже уволен за растрату. Теперь всячески старается подсушить репутацию свою: устраивает с Голо-вастовым вашим коммуну, проводит спошную коллективизацию, мужикам грозит: "Откажетесь -- из города придет артиллерийский дивизион и снесет снарядами всю деревню". Мы тут в его деревне неподалеку организовали ясли,-- сегодня как раз открытие,-- Бутыркин под них отдал бывший свой дом. Большой дом, вместительный, самый кулацкий. Два года назад Бутыркин продал его за тысячу восемьсот рублей, а теперь у нового хозяина дом этот реквизировал под тем предлогом, что тот живет по зимам в городе. Такие беззакония,-- кто что хочет, то и делает... Ты, конечно, ночевать у нас останешься? -- Да хорошо бы. -- Иван Петрович, можно? Хозяин ответил: -- Ну, ясно. Просим милости. -- Так вот что: оставайся, а мне нужно идти на открытие яслей. Мы организовали, нужно сказать приветствие. -- А можно мне с тобой? -- О! Отлично! Идем. Тут недалеко, всего две версты лесом. Метель затихла. Шли просекой через сосновый бор. Широкий дом на краю села, по четыре окна в обе стороны от крыльца. Ярко горела лампа-молния. Много народу. В президиуме -- председатель сельсовета, два приезжих студента (товарищи дивчины), другие. Выделялась старая деревенская баба в полушубке, закутанная в платок: сидела прямо и неподвижно, как идол, с испуганно-окаменевшим лицом. Говорил длинную задушевную речь худощавый брюнет с загорелым, энергичным лицом. Очень хорошо говорил: о великом пятилетнем плане, о необходимости коллективной обработки земли. Юрка знал его: это был Бутыркин. Потом говорила новая знакомая Юрки -- о значении яслей, о раскрепощении женщины, тоже о коллективизации. Юрку странно волновала и речь ее,-- с какими-то неуловимо знакомыми интонациями, теми, да не теми,-- и весь облик девушки,-- мучительно-милый, знакомый и в то же время чуждый. И вдруг мелькнуло: "Лелька!" Все поразительно напоминало Лельку. Только глаза у этой были стального цвета, и больше ощущалось определенности в лице, больше -- мужественности какой-то, что ли. Дивчина кончила, села рядом с Юркой. Стала говорить школьная работница. Юрка спросил: -- Ты, случаем, не знакома с Лелей Ратниковой? -- Как же -- не знакома! Родная мне сестра. -- Да что ты?! Вправду? -- Ну, ясно. -- Ведь она в нашей бригаде, здесь же. -- Здесь?! Нинка так это крикнула, что все обернулись. Жадно стала расспрашивать вполголоса Юрку. Спросила: -- А ты меня завтра не возьмешь с собой, чтоб повидаться с нею? -- Ну как же? Очень хорошо. Назад тебя в санях же и отвезу. Председатель стал вызывать женщин сказать от лица матерей. Бабы пересмеивались, толкались и прятались друг за друга. Выступил опять Бутыркин. Он говорил хорошо, знал это и любил говорить. Юрка никак не мог согласовать с его задушевным голосом и располагающим лицом то, что про него рассказала Нинка. Бутыркин говорил о головокружительных успехах коллекти- визации в их районе, о том, как это важно для социалистического строительства, о пользе яслей и детских приютов. -- Товарищи! И за наши ясли нам нужно ухватиться изо всех наших сил. Владелец этого дома упирается, хочет дом удержать за собой, подал на нас в суд, но мы этого дома все равно ни за что не отдадим. Лучше уж воротим те тысячу восемьсот рублей, что он заплатил за этот дом. Прочли проект резолюции. Председатель спросил: -- Не будет ли каких добавлений к резолюции? Нинка сказала:

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования