Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Владимов Г.Н.. Большая руда -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -
ней радостью. Потом что-то прохладное, шелковистое окутало ему лицо, и он подумал, что это листья, холодные и трепещущие от ветра. 10 В тот день, когда серый почтовый вездеход-"фургон" увозил Пронякина в прозекторскую белгородской больницы, в тот день пошла наконец большая руда. Ближе к рассвету подул сильный восточный ветер, который подсушил глину и разогнал облака. Ранним утром показалось солнце, впервые за эти дни предосенних дождей оно заискрилось в огромных лужах, подернутых мельчайшей рябью, и склоны карьера покрылись толстой потрескавшейся корой. К забою, где работал Антон, приползли еще четыре экскаватора, которые два часа кряду, наступая, расширяли пятачок открытого рудного тела. Шпур, заведенный на глубину в пять метров, выбросил взрывом чистую руду. Тогда в карьер по бетонке, старательно расчищенной бульдозерами, спустилась первая смена самосвалов. А еще через полчаса первая машина - самосвал Мацуева - показалась в выездной траншее. За ним шли Косичкин, Меняйло, Выхристюк, Федька Маковозов и водители других бригад, которые пока оставили вскрышу и перешли на вывоз руды. Их провожали глазами тысячи жителей поселка, облепивших берега и склоны карьера, крыши экскаваторов и фермы кранов. Маленький самодеятельный оркестр ударил во всю мощь молодецких легких, и на радиаторы первых машин посыпались охапки цветов. Выехав из траншеи, Мацуев по привычке повернул было к отвалу, но ему со смехом указали новый путь сотни людей, стоявших шпалерами вдоль шоссе. И машины повернули к лесу, за которым высились корпуса дробильной фабрики. В одиннадцать часов была разрезана ленточка, и загрохотала щековая дробилка. Шла большая руда, брызнувшая фонтаном из вспоротой вены земли. Она переполняла ковши экскаватора и кузова машин и неслась, летела по шоссе бесконечной вереницей ревущих самосвалов. С двух сторон подъезжали они к опускному колодцу, упираясь колесами в деревянный брус и поднимая кузова, и руда, разом дрогнув, срывалась и падала, падала в разверстое жерло бункера. Она высекала искры из стальной обшивки, и в темной глубине медленно подскакивали многопудовые глыбы, прежде чем улечься на зубья транспортеров. Солнце, пробиваясь в щели навеса, сияло на оловянных медведях, и кузова, испачканные бурой пылью, горели, будто кованные из червонной меди. Шла большая руда, и где-то внизу, на глубине в десять метров, попадала в щековую дробилку, которая с хрустом размалывала и перетирала многопудовые глыбы, двигая справа налево гигантскими челюстями. Оттуда, из темной пыльной глубины подземелья, резиновая лента, похлестывая на катках, несла ее наверх, на галерею, откуда она должна была трижды низринуться в конусные дробилки и трижды подняться снова, чтобы в последний раз просеяться мелкой бурой крупой в подставленную платформу эшелона. А в четыре часа пополудни паровоз, украшенный цветами и кленовыми ветками, дал торжествующе-долгий гудок и потащил первые двенадцать вагонов лозненской синьки. Люди шли за ними вдоль полотна, а потом и по шпалам, и бросали цветы и ветви, расставаясь с вагонами, пропадавшими за поворотом в лесу. Впереди толпы шел молодой и высокий парень в бостоновом пиджачке внакидку, в кепке, надетой козырьком назад, и пел, выкрикивая слова, нещадно мучая струны покоробившейся гитары на лбу и на шее у него, напрягаясь, багровели жилы: Двери славы! Ах вы, дверцы узкие... Но как ни были бы вы узки, Все равно войдем мы все, кто в Курске, Ах, добыва-ал железные куски!.. Девчата висли у него на локтях и подпевали, смешливо заглядывая ему в лицо: А судьба моя - Судьба завидная. Притянула меня Земля магнитная!.. Маленький паровоз непрестанно гудел утробным басом и мчал руду в южнорусскую степь, мимо тенистых рощ, перелесков и хуторов, мимо полей, речек и лугов с задумчивыми коровами и собаками, подбегавшими к насыпи с бесшумным лаем, мимо шлагбаумов и дорог с пыльными навьюченными машинами и девчат, спевающих песни в деревнях, настоянных предвечерним покоем. Шла большая руда, и шофер, который вез Пронякина в прозекторскую белгородской больницы, очень торопился. Он должен был сдать тело, а потом еще заехать на фильмобазу и заполучить картину поновее, пока не расхватали другие рудники и заводы. А дорога была вся в рытвинах и величавых лужах, обыкновенная "грунтовая средней проходимости". Иногда машина застревала в грязи, и тогда он вылезал, брал лопату и, стараясь не глядеть в кузов, швырял под колеса подсохшую землю с обочины. При этом ругался он почти шепотом. На повороте к Симферопольскому шоссе ему повстречалась старая кофейная "Победа" с шахматным ободком, тяжко переваливающаяся с боку на бок. Они поравнялись и стали дверца к дверце. - Друг, - сказал водитель такси в фуражке с "крабом". - Лозненский рудник знаешь? - Сам оттуда. - А далеко ли? - Гляди прямо, - сказал водитель "фургона", не оборачиваясь. - Деревушку на горушке видишь? С церковью. - Ну? - Ну так это Лозня. До нее по-человечески восемь, а по спидометру все пятнадцать. Чуешь? А до рудника еще семь. Там покажут добрые люди. Четыре кирпичных блока, десять бараков, остальное - "шанхай". Это и есть Рудногорск. - Дорожка, значит, того?.. - Скатерть! - сказал водитель "фургона". - Обрати внимание на мои борта. В машине сидела женщина. Сквозь стекло ему видно было, что она едет с вещами и что ей тесно среди этих вещей. Женщина опустила стекло и выглянула. Она была красива бойкой красотой парикмахерш и продавщиц. Но если бы он посмотрел внимательнее, он бы заметил усталость в ее глазах и морщинки вокруг чуть припухших губ, какие бывают у добрых женщин. - На работу? - спросил водитель "фургона". Женщина ему нравилась. Он с удовольствием сел бы на место водителя такси и уступил бы ему свое место. - Да еще не знаю, - сказала женщина. - Пока к мужу. Он у вас на "МАЗе" работает. - К мужу? - спросил водитель "фургона". - Тогда другое дело. Везет же кому-то! Он совсем не хотел ей польстить, он просто очень хотел работать на самосвале. Но женщина кокетливо улыбнулась и тронула рукой мелко завитые волосы. - Праздничек сегодня у вас? - спросил водитель такси. - По радио-то нынче объявляли. - Ага, праздничек. - Он, не отрываясь, глядел на женщину. Она опять улыбнулась ему. - Шумят небось? - спросил водитель такси. - Гуляют? Водитель "фургона" пожал плечами, холодно заметил: - Кто и погуляет... И отпустил педаль сцепления. Шла большая руда, и он торопился и не хотел вдаваться в подробности. 11 Подробностей этой истории не было и в газете, которая как раз поспела к митингу. На первой полосе был помещен большой снимок бригады. Они улыбались. И Пронякин улыбался тоже. Но он улыбался другой улыбкой и был неловко подверстан к плечу Мацуева, потому что клише пришлось изготовить со старой фотографии Пронякина, которую Антон разыскал в его тумбочке. На этой фотографии он был в новой шляпе, которую, конечно, отрезали, а вместо нее подретушировали прическу, отчего он и вышел на снимке жгучим брюнетом. Этот номер хранится у многих в Рудногорске, и очень юный брюнет в модном галстуке, с папироской в углу рта, странно выделяется среди комбинезонов и ватников. И мало кто помнит его таким, каким он был в тот сентябрьский ветреный день, когда он стоял на поверхности земли, над чашей карьера. 1961 ПОСЛЕСЛОВИЕ Эта повесть написана 29-летним автором в лучшую пору "оттепели" перечитывая ее сейчас совсем другими глазами, я не нахожу, что в ней поправить, обогатить последующим опытом запечатленная в ней иллюзия времени, на мой взгляд, не менее ценна и поучительна, нежели мудрость позднейшего отрезвления. "Через двадцать лет никто за здорово живешь не станет ломать себе шею", - так говорит один из персонажей, подводя итог жизни и смерти Пронякина. И, подумав, добавляет: "А впрочем, черт его знает..." Двадцать четыре года спустя я точно знаю - не станут. Участь Пронякина тогда представлялась отчасти и жалкой: ну можно ли ставить голову на кон ради ковша руды, пусть даже и самой богатой в мире, пусть даже и первой на всей Курской Аномалии? И отчего с такой страстью прилепился он к развалившемуся "мазику"? И что хорошего нашел в убогом проплеванном Рудногорске, с которым бесповоротно связал свои надежды и планы? Теперь, когда на какой-нибудь БАМ или КАМАЗ гонят по спецнабору, заманивают двойными и тройными окладами, апельсинами и дубленками, та участь кажется мне даже величественной. И я спрашиваю себя: неужели такое было? Разве могло быть? Но ведь нашему народу немного и надо. Посвети ему солнышко благих перемен, повей ему только запах свободы, исполнись для него хоть одно из обещаний и обещаний и обещаний, хоть малое послабление от нескончаемых тягот, - и вот уже энтузиазм, и песни на вокзалах, и поезда увозят романтиков осваивать азиатскую целину или Алтайские горы, и люди так просто ломают себе карьеры и шеи, мечтают о новых городах, построенных своими руками, засыпая у костров и кормя собою таежного гнуса. Но - "единожды солгавши, кто ж тебе поверит". Так - после сталинского великого ГУЛага - можно было поступить с народом только раз. Вторично обманутая вера - уже не воскреснет. В эти двадцать четыре года как раз уложились: закат хрущевской нервической реформации, тупая и медленная брежневская давильня, андроповская опричнина и судорожные его довороты гаек с давно сошедшей резьбой, теперь - безличностное монгольское царствование Черненки... Радетели наши вдоволь и всласть потрудились на ниве народолюбия, чтоб истоптать робкие подснежники до корней, вытравить всякую поросль, все синенькое и зелененькое сделать одинаково серым. Никак не устанут они совершенствовать человеческую породу, добиваясь немыслимого - чтобы и личностей не было, и великая держава была, и подвиги совершались. И все кажется им - достаточно только вырезать "фрондирующий элемент", и остальное - уладится. Но ничего безнаказанно отторгнуть от тела нации нельзя. Когда из Москвы гонят в бессудную и бессрочную ссылку неугодного академика, а где-нибудь в Сызрани или Хабаровске кривая алкоголизма еще набирает крутизны, в этом не видится никакой связи, но почему-то оба эти процесса происходят одновременно... И вот нелепый энтузиаст Пронякин глядит на меня точно с другого берега - живым анахронизмом, вехою времени, отлетевшего навсегда. Однако ж "Большая руда" - не только иллюзия, она еще и трагедия, а значит - и некое предвидение, прозрение. И в этой связи по меньшей мере два неосновательных представления об этой повести я хотел бы здесь оспорить. Одно из них состояло в том, что судьба ее в СССР сложилась более чем благополучно, что она стала бестселлером, т. е. издавалась многократно. Действительно, переведенная на 17 языков, поставленная в кино, в театре, на радио, на телевидении, удостоенная 120-ти статей и рецензий, бессчетно упоминаемая, эта повесть, казалось бы, и не могла иметь другой судьбы. Однако, не считая публикации в "Новом мире", она издавалась всего дважды, с разрывом в десятилетие, тиражами вовсе не колоссальными для самой читающей страны мира... Все же власть предержащим не откажешь в проницательности: спинным ли мозгом, или гипоталамусом, они чувствовали - что-то там было "не то". Самые доброжелательные не понимали, почему герой погибает, и требовали "оживить" Пронякина на свете ведь много людей, не подозревающих, что смерть - еще не худший исход. Коротко сказать, "Большую руду" не приняли, а - стерпели. Еще не хотелось ругаться с Твардовским, недавно принявшим тогда "Новый мир". Не хотелось портить кампанию любви к молодым. К тому же учли, что перелицованные тексты инсценировок и сценариев имеют, в конце концов, мало общего с самой повестью, даже скорее уводят от нее в сторону, и способ избрали, ввиду либеральных веяний, пристойный: автора - похвалить, читателя - не развращать. Другое представление было - насчет "попадания в точку". "Большая руда" многим казалась случайностью, с неба свалившимся подарком - в виде удачного сюжета, или случая, выпавшего молодому критику во время его командировки за очерком. Мне даже неловко доказывать, что ничего случайного в литературе не бывает, лестные для автора тогдашние разговоры, что он как бы миновал период ученичества, - это лишь комплименты, до "Большой руды" я перепробовал многие жанры попросту больше мне повезло с литературно-критическими статьями, которыми я даже составил себе некоторое имя. Что же касается моей командировки на КМА, во время нее ровным счетом ничего особенного не случилось, никакого сюжета мне не выпало, историю горемыки-шофера я выдумал от начала до конца, вложив в нее весь предыдущий личный опыт, - разумеется, не шоферский, я тогда не водил машину, - гибель же Пронякина возникла из общего трагического ощущения Курской Магнитки как Молоха, перемалывающего людские судьбы, и еще - от ощущения зыбкости наших благих и, казалось, необратимых перемен. Что мне исключительно повезло, казалось даже такому зрелому, оригинальному мастеру, как Василий Шукшин, который своим друзьям говаривал с досадой, что это он должен был написать "Большую руду", - точно бы она лежала у всех на дороге, и надо было лишь догадаться ее поднять. Увы, никто никогда ничего ни за кого не напишет, как не написали "Верного Руслана" двенадцать авторов, которым казалось, что они владеют необычайно выигрышным бродячим сюжетом, на самом деле - моим. Однако мысль об упущенной им находке беспокоила Шукшина, по-видимому, до самой смерти. Своей лебединой песнью, "Калиной красной", он откровенно соперничает с "Большой рудой" - нарочито сближая фамилии: Пронякин - Прокудин, назначая герою ту же профессию шофера, в наш век всем понятную и библейски простую, как на заре цивилизации - пастух, рыбак пронякинские путевые ориентиры - яблоньки - преобразились в березки, ориентиры символически жизненные о сходстве-соперничестве говорит и решительность, с которой герой связывает себя со случайно встреченной женщиной. Слава Богу, Шукшин создал совсем другое, даже прямо противоположное. Его личный опыт, вылившийся в Прокудина, состоял в невозможности быть одному, оторваться от мафии - "малины", с которой связывает прошлое и неоплаченные долги. Пронякин же никому ничего не должен, ни с каким сообществом людей не связан ничем - разве что смутно чувствуемой потребностью приобщиться одиноким является он и одиноким уходит в свою смерть (в чешском переводе повесть и называлась "Кто ездит один"), даже не видя в этом особенной трагедии, находя всему оправдание... Сдается мне, "Большая руда" так и не была понята до конца в свое время, когда о ней столько говорили и писали. Простая немудрящая история - а сколько недоумений вызвала у нашей многоопытной критики, равно и печатной, и кулуарной. Сколько ярлыков вешалось на Пронякина - побывал он и "летуном", и корыстолюбцем, и штрейкбрехером, и прямым потомком хемингуэевского Гарри Моргана ("Иметь и не иметь"), и "героем нашего времени", и "человеком из будущего", - но, как справедливо заметил Лев Аннинский, лучший из моих критиков, " ярлыки болтались на его тени теней было столько, сколько точек отсчета, сам же Пронякин неуловимо ускользал от исследователей". Сам Аннинский четырежды подбирался с анализом к "Большой руде" и вот на чем утвердился окончательно: "Человек, осознавший себя личностью, либо ломается, либо ломает себе шею". Это - энергичная дилемма, но не еще ли один ярлык на тени?.. Труднее же всех отчитаться в своем замысле - автору. Недаром же Бальзак приравнивал авторский комментарий к честному слову гасконца. Единственное, что может автор сказать определенного - чем ему дорог его герой. Мне в Пронякине дорого то, что рассчитывает он лишь на себя, на свои силы и умение, что, погубленный ближними, он никого из них не винит, никому не бросает упрека, одному лишь себе. В этом уже есть проблеск надежды: значит, ему дано. И дано - свыше. По темноте своей атеист, не задумывающийся о Боге, он несет в душе искру с небес, а это в человеке - неискоренимо, ибо земной власти не подлежит. Мы связываем наши надежды на кардинальное обновление в России то с позицией Запада, то с трезвыми "голубями" в правящей верхушке, то с внутренними скрытыми силами - такими скрытыми, что сами о себе не ведают. Не мне знать, сбудется ли хоть что-то из наших надежд и скоро ли. Но - выдвигается из туманной мглы глазастое, заляпанное грязью рыло самосвала, натужно ревет мотор, рустованные шины упрямо жуют дорогу, и сквозь мокрое стекло смотрит водитель, улыбающийся себе самому. Для чего-то нужно ему позарез вывезти этот злосчастный ковш, и ради этого снова и снова поставит он голову на кон. Не потому, что за это - награда. А потому, что сам он, как кажется мне, человек на все времена. Г. Владимов Июль 1984. Зандфорт, Голландия.

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования