Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Владимов Г.Н.. Большая руда -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -
ы тоже... Не дразни людей понапрасну. - Я на него наехал? - спросил Пронякин запальчиво. - Не наехал, а мог бы. -- Вот когда наеду, тогда пускай и психует! Мацуев не ответил и спрятал глазки под насупленными бровями. Двигатель у него взревел. - Хотел бы я знать, - крикнул Пронякин, - как бы я иначе сделал лишних семь ходок? Виноват я, что у вас такие дурацкие нормы? - Нормы не я устанавливаю, - сказал Мацуев и отъехал. Пронякин сплюнул на обочину и поехал тоже, круто набирая скорость. Он не мог и не хотел думать о том, чтобы смириться и отдать то, чего уже достиг. В этот день он все-таки вытянул норму и даже сделал две ходки сверх нее. Это было еще не то, о чем он мечтал, но он знал, что остальное решат другие минуты, которые он непременно выиграет тоже, если приучит Антона не валять дурака и насыпать ему груз по центру кузова и если все-таки рискнет раз-другой обогнать кого-нибудь на спуске. - А ты, как я погляжу, лихой! - сказал ему Мацуев, когда они почистили и помыли свои машины и поставили их в гараж. Он сказал это не то осуждающе, не то восхищенно. - Ездишь, как бог, всех обдираешь. - Тем и живем, - ответил Пронякин, медленно возвращаясь от своих мыслей. - Не возражаешь? - Ишь ты, - сказал Мацуев, не улыбаясь. Остальные промолчали, искоса поглядев на Пронякина. Они медленно брели в поселок по бетонке, на которую уже легли оранжевые пятна заката. Поселок лежал на холме, за мостком, брошенным через крохотную, заблудившуюся в камышах речушку. Он был точно кем-то аккуратно впечатан, вместе с разноцветной коростой крыш, в обширную бугристую лысину посреди молодого леса. Над крышами летали голуби, где-то, ровняя новую улицу, стрекотал бульдозер, и предвечерними голосами перекликались женщины, звавшие детей. - Я жить никому не мешаю, - сказал Пронякин полушутя, полусерьезно. - Каждый может, как я. Разве нет? А не может, кто ж ему, бедному, виноват? Что-то исчезло из тех, первых, минут знакомства с ними. Он не любил, когда это исчезает слишком быстро. - Оно так, - неопределенно ответил Мацуев. - А все-таки, ежели кой-кто невзлюбит, не опасаешься? Пронякин вдруг ясно увидел себя, как он круто сворачивает у них перед носом, а вслед ему несутся гудки и ругань. Конечно, он заставлял их нервничать. Особенно когда висел на подножке, повернувшись лицом назад. - Ничего, прилажусь, - сказал он устало и примирительно. - Никто в обиде не будет. - Поскорей бы, - усмехнулся Мацуев. - А то ненароком сшибешь кого или сам в кювет угодишь. - Мне же хуже. - А отвечать? - спросил Мацуев. - Папа римский? Мацуев будет отвечать. Они перепрыгнули канаву и пошли лесной тропинкой, срезая поворот. По этой тропинке, широкой и вытоптанной до твердости асфальта, ходили на рудник и летом, и зимой. Она уже забыла, когда на ней росла трава, но ветки кустов были целы, хотя люди постоянно задевали их. - Вот когда я в пожарной команде служил... - начал вдруг Косичкин. - Слыхали, - сказал Федька. - Руки привязывал? - И совсем про другое. Был, значит, начальник у нас... Михаил Денисыч... Взял, идиот, и выиграл "Москвича". Про него даже в газете написали: "гр. Эм Де Семенов, обладатель крупного выигрыша, явился в наш магазин". Слава, конечно. Но, между прочим, на следующей неделе я его в больницу отвез. Раз это у него на спидометре сто сорок написано, значит он тебе должен такую скорость всему городу продемонстрировать. Иначе зачем же ему "Москвич"? И в газете зачем писали? Ну и, понятное дело, на столб налетел. Мне-то, конечно, нетрудно в больницу свезти. Пожалуйста, с дорогой душой! Но почему же обязательно на столб? Разве нельзя так, чтобы, например, столб у тебя справа стоит, а ты его объезжаешь слева? Или наоборот. - Что ты плетешь? - спросил Федька. - Я не плету, - обиделся Косичкин. Желтое лицо его потемнело от возмущения. - Ты шкет против меня, понял? Как ты можешь мне грубить? - Да при чем тут столб? - Сам ты столб. Я не про столб. Я про жизнь. Столбов много, а жизнь одна. Я в войну генерала возил - очень храбрый такой был у меня генерал, Героя получил за Днепр. И сам я тоже был малый шухерной, не то что теперь, мне тогда и двадцати не было. А все же, как налет или так что-нибудь побрякивает, так мы с ним, понимаешь ли, в щельку спрячемся и - дышим. "Петя, говорит, очень я жизнь люблю и тебе советую". Н-да, но под Веной все-таки убило его... Вот, вот, гляди, ящерка побегла. Ать, стервоза, как извивается! Думаешь, она жить не хочет? Хочешь, а? - спросил он ящерицу. Маленькая зеленая ящерица взлезла ветвистыми лапками на сучок и замерла. Едва заметно пульсировала ее чешуйчатая салатная шейка. Косичкин выпрямился и шагнул к ней. Она тотчас юркнула в сухие листья. - Нервная, - сказал Косичкин. - Но, между прочим, хвост она тебе спокойненько отдаст. Ей красоты не жалко. Второй-то у нее похуже будет. Н-да, ловко это природа придумала, а? А вот и не очень. Второй хвост она ей придумала, а вторую жизнь - нет... Вот оно как, дорогой мой Витя. - А он-то при чем? - спросил Выхристюк. - Он знает, - сказал Косичкин. - Он водитель добрый, а что ни дальше, то все лучше будет. А вот сегодня я его чуть не обругал, даже самому противно стало. Ну ладно бы я еще пешего дуралея ругал, а то ведь своего же брата шофера. Это уже драма. Тут, Витя, есть о чем подумать. Ты хочешь работать физицки напряженно? Я тебя понимаю, сам был молодой. Ну и работай физицки напряженно, только на крьше не виси, когда тебе самое верное в кабинке сидеть да глядеть в оба. Себе же спокойнее будет и другим. Потому - что такое шофер? Целый день - сплошные нервы. Солнце опускалось все ниже и вдруг сошло за деревья. Лес наполнился длинными тенями и солнечным туманом, за которым не видно стало поселка. Но выше были удивительно ясно видны порозовевшие облака и узкая фиолетовая полоска неба. Лес как-то сразу притих, и стал слышен шорох шагов. - Красотища какая! - вздохнул Выхристюк. Он искренне страдал и морщил лоб в продолжение всего разговора, который был ему явно в тягость. - И дышится легко-легко. Так бы всю жизнь дышал, аж до самой смерти! - Нравится? - спросил Косичкин. - А зачем же тогда с ума-то сходить? "Руда! Руда" Ну, что же руда? Оно, конечно, всякому приятней железо возить, чем пустую породу. Вот и в человеке оно есть, железо, уж не помню, сколько-то процентов. А все-таки зачем же нервничать? Если, скажем, предназначено ей, рудишке-то, в пятницу появиться, так она же все равно в понедельник тебе не покажется. Ну и ради Бога! Неужели же из-за этого жизнь себе портить? Вот врачи говорят: один день нервности целый месяц жизни у человека отнимает. - Это ты все глупости говоришь, - вдруг сказал Меняйло. - А для чего же мы тут живем? Для чего город строится? Чтобы мы в песочке копались? Вся страна, можно сказать, руду эту ожидает. Вот и Хомяков говорит, мы покамест без отдачи живем. Потому и артисты к нам не ездиют. И кино самые вшивые привозят. И правильно. Государство деньги вкладывает, а мы ему покамест шиш даем. - Это ты к чему, Проша? - унылым голосом спросил Выхристюк. - А к тому, что всем легче будет, когда руда пойдет. Мне вот дружок из-под Курска, с Михайловского карьера, пишет - сразу легче стало, как пошла руда. И кино, и артисты, и масло в магазине, и мануфактуры всякой навезли. Потому что с отдачей стали жить. А Витьке, понимаешь, на это наплевать. Ему бы ходок побольше сделать, заработать. - А ты почему знаешь? - спросил Пронякин. Меняйло угрюмо смотрел себе под ноги. Он уже сказал, вероятно, самую длинную тираду в своей жизни, и теперь ему трудно было что-нибудь из себя выдавить. Но он все-таки выдавил: - Ты бы другим не мешал. Лес кончился, и тропинка опять вывела их на бетонку. - Торопишься ты, Виктор, - сказал Мацуев. - Я вот тут с первого гвоздя, в палатке с женой и дочками жил. Да и другие, кого я знаю, не сразу к ним все приходило. А ты хочешь, чтоб сразу все. Нет уж, погоди, присмотрятся к тебе, соли пудика три съедят с тобою, а тогда уж и претендуй. Дальше они шли молча. Федька, посвистывая толстыми губами, хлопал веткой по перилам мостка. Выхристюк сбегал вниз умыться и вернулся с примоченным чубиком и обрызганной грудью. И опять страдальчески сморщился. Молча они поднялись на взгорок и пошли широкой, давно обжитой улицей, мимо огородов и палисадников, где росли подсолнухи, помидоры и розовые кусты. У дома Мацуева они остановились. На улице пахло пылью, привядшей картофельной ботвой и гусиным пометом. Дом Мацуева стоял за реденьким голубым забором, в глубине палисадника, весь в зарослях граммофончиков и плюща. На красной крыше вертелся флюгер и высилась Т-образная антенна, по которой бродила парочка турманов. - Эх, хлопцы, - сказал мечтательно Выхристюк, - жить бы нам всем на одной улице. Пришел домой - душа радуется. Часик порадовался - пошел, например, к Меняйло пешком через забор - козла забить. Или, скажем, к Федьке - магнитофончик послушать. Музыка самая модерн. И чтоб девочки были красивые. Мацуев молча усмехнулся и стал протягивать всем толстую растопыренную ладонь. - Так-то вот, - сказал он Пронякину, который засмотрелся на его дом. - Ладно, бригадир, - нехотя протянул Федька. - Кончай нотацию. Витька все это учтет. Верно? - Давно учел, - сдерживаясь, ответил Пронякин. - Ну, а раз так, самое бы время сейчас в "зверинчик" сползать. И чтоб больше ни слова. - В честь чего бы это? - спросил Мацуев. - А в честь чего бы и не пойти? - спросил Федька. На крыльцо вышла жена Мацуева, очень смуглая и дородная и, как многие здешние женщины, в платочке, низко надвинутом на лоб, хотя солнце уже зашло. Должно быть, она только что спала. - Подышать, гляжу, вышли, Татьяна Никитишна? - спросил Федька, галантно приподнимая кепку. - Вечер добрый! - Добрый, - сказала жена Мацуева. - Ты и сам-то, гляжу, не злой. Куда это уговариваешь идти? - Заседаньице б надо провести. По обмену опытом. - А! - сказала жена Мацуева. - А то у меня настоечка есть, на смороде. Зашли бы да обменялись в приличном помещении, чем в "зверинце" этом срамиться. - Вот это женщина! - восхитился Федька. - Вас бы, Татьяна Никитишна, на руках бы носить. Федька первый откинул калитку и двинулся, пританцовывая, по высокой бетонированной дорожке, между кустами черной смородины и крыжовника. - Торопись, хлопцы, пока Татьяна Никитишна не передумала! Вышло так, что Пронякина никто не пригласил. А он был новенький, он ни разу не был в этом доме, где все они побывали, наверное, не раз, и ему полагалось особое приглашение - это он знал твердо. К тому же они видели, как он помедлил за калиткой, и ни один не позвал его, не спросил: "А ты чего?" С нелепой, приклеившейся к лицу улыбкой он повернулся и пошел дальше, к своему общежитию, по улице, странно опустевшей в этот час. Он ждал, они спохватятся и позовут его, и приготовился долго отнекиваться. Но они не спохватились и не позвали. "Так, - подумал он, - наступил, значит, на мозоль. Думали, его тащить надо, растить кадр, а он вон он, уже воспитанный, и всем носы готов поутирать. Перепугались!" В глубине души он допускал, что это не совсем так, но обида была сильнее его, потому что он не знал толком, кого же, в сущности, винить. Кого винить, если слишком рано обнаруживается твое желание вырваться вперед, и при этом никто почему-то не подозревает за тобой высоких материй. Про других говорят: "Этот работяга что надо!", а про тебя: "Этот из кожи лезет за деньгой", хотя и ты, и другие делают, в сущности, одно и то же! На лице, что ли, у тебя это написано? Но чем твое лицо хуже, чем у Мацуева? У Меняйло? У Выхристюка? Какой секрет они знают, которого не дано знать тебе? Весь вечер он слонялся, не зная, куда себя девать. Он поплелся было на "пятачок", но как-то не мог найти себе девицу по вкусу и вернулся в комнату, где проиграл подряд три партии торжествующему Антону и, спрятав костюм, рано улегся спать. "Может быть, - медленно думал он и курил, - надо было б собраться вместе да сказать им: "Вот, хлопцы, тут у меня, чувствую, узкое место, да и у вac тоже, а ведь можно кое-что и сделать, баки другим бригадам забить". Да, можно и так, только им от меня почина не хочется. Вон они как взвились из-за двух-то лишних ходок... Не нравится, сами-то насилу до нормы дотягивают. А я-то при чем?" Он долго ворочался ночью, не в силах уснуть. Он слушал, как поет ветер и где-то далеко гремит гроза, и думал о том, что, если суждено его жизни измениться, пусть это будет быстрее и больнее, если так нужно. "Пусть думают, что хотят. Я им не нанялся в подмастерьях ходить, в учениках. Я в армии на вездеходах ездил, на Ай-Петри экскурсантов возил, а там не такие дороги, и то с ветерком, бывало... Мне заработать нужно, жизнь обстроить, обставить, как у людей. Тогда пожалуйста, тогда я тебе и десять норм бесплатно отработаю. А то вот ты понервничал - это относилось и к Мацуеву, и к Федьке, и, вероятно, ко всей бригаде целиком, - а потом домой пришел, жена тебя встречает, не жена, а сдоба калорийная, и дом у тебя - гастроном с универмагом, и мотоцикл, наверное, в сарайчике стоит. А мне почему валяться по чужим углам, слушать чужую храпотню?.. Не-ет, я себе жилы вытяну и на кулак намотаю, а выбьюсь. А потом я тоже добренький буду, не хуже тебя. Понял?" Последнее слово вырвалось вслух, невольно для него. На соседней койке приподнялась лохматая голова Антона, и хриплый сырой голос спросил: - Ты что, партию, что ли, переигрываешь? Ферзей ходи, не ошибешься. - Спи давай. - Чокнулся человек, - сказала голова замирающим голосом и опустилась на подушку. - Доигрался... Пронякин, стиснув зубы, повернулся к стене. И решил сразу и бесповоротно: "По-своему жить буду. Так-то лучше. Наряд закроют, тогда посчитаемся, кто кого лучше". С тем он и заснул, со злорадной усмешкой на жестком, обтянутом смуглой кожей лице. 6 Небо нависло над гаражами, плоское и беспросветно серое. Задранные кузова машин, казалось, на метр не достают до него. На стенках кабин, на ручках и оловянных медведях, потерявших свой блеск, выпала бисерная роса. Пронякин, с ватником на одном плече, прошел к своей машине. Он сбросил ватник на сиденье и запустил двигатель. Затем вышел и, открыв капот, протянул ладони над двигателем. Ему бьшо приятно стоять на сыром холоде и греть руки и знать, что в кабине тепло. Рядом, сумрачный и, должно быть, не проспавшийся после вчерашнего, возился Федька. - Утро доброе, - сказал Пронякин. - Ну как, хмельно было вчера? Федька ухмыльнулся полусонно и посмотрел на него, точно впервые увидел. - А ты чего удрал-то? - А что, заметно было? - спросил Пронякин и пожал плечом. Ему хотелось показать, что он ничуть не обижен и что они все же обидели его. - Чудак ты, - сказал Федька. - Честное слово? Федька помолчал и спросил: - Фигурную отвертку дашь? - Чего спрашиваешь? Бери. - Хотя не надо, - сказал Федька. - Простая возьмет... А ты все-таки чудак. Гена Выхристюк, почесывая за ухом, прислушивался к двигателю. Цилиндры работали с неравномерным металлическим стуком, и выхлоп был густой и черный, как бывает, когда засоряются отверстия в распылителях форсунок. Гена страдальчески морщил лоб. Косичкин с блуждающей на лице тревогой, тоже вслушивался в его двигатель. Меняйло суровым и неподвижным взором уставился на медведя, отирая руки промасленными концами. Мацуев искоса поглядел на Пронякина и сунул голову под задранный капот. От гаража Пронякин ехал последним. Он мог обойти их перед карьером, но не хотел пока что мозолить им глаза. Все равно он возьмет свое с первой же ходки. "И черта с два меня тогда прижмешь, - подумал он спокойно и беззлобно. - Руки будут коротки. Главное-то было прилепиться, а уж не отлепиться я как-нибудь сумею". Он сделал три ходки и стал делать четвертую, когда вдруг начало моросить. Он увидел дрожащие извилистые потеки на запотевшем стекле, и у него упало сердце. "Теперь все, - сказал он себе. - Теперь они тебя на трехосных обдерут запросто". Но, подъехав к карьеру, он с удивлением разглядел всех своих на пустыре у выездной траншеи. Они как будто и не собирались возвращаться в карьер. Самосвалы выстраивались в шеренгу, сминая траву облепленными глиной скатами. Пронякин остановился и высунулся под мелкий дождь. - Неужто опять взрывать собрались? - Дождик, не видишь? - сказал Федька. Он вытащил из-под кабины лопату и стал соскребывать рыжую глину с покрышек. - Ну и что - дождик? Мацуев, не глядя на него, вытянул руку вперед и пошевелил толстыми пальцами. - А то, что не потянет машина по мокрому. Вылазь, загорать будем. - И долго? - Про это в небесной канцелярии спроси. - Ну, а посыпать чем-нибудь нельзя? Гравием, цебнем. Пес его знает чем, хоть солью. - Посыпали. Не помогает. Сам же глины с нижних горизонтов навезешь. - Так, - сказал Пронякин. - Так. Значит, актировать будем день? Как бы вроде по бюллетеню? - Значит, актировать, - сказал Мацуев. - Пятьдесят процентов гарантированных - твои. - Выходит, двадцать один рублик... - Выходит, так. Пронякин поставил свой "МАЗ" последним в ряду и надел ватник. Он стоял у дороги и тупо смотрел, как подходят самосвалы других бригад. Молчаливые, угрюмые водители ставили машины во второй, в третий, в четвертый ряд и вылезали, заглушив двигатель. С этой минуты дождь переставал для них существовать. Он был страшен только машинам, грозным, свирепым машинам, этот мелкий, как стая мошки, дождик. Пронякин медленно побрел к конторе. Последние самосвалы поднимались из карьера, тяжело урча и буксуя, и виляли задом, как гарцующие жеребцы. А на крыльце конторы одни уже забивали козла, а другие молча жевали, расправив газеты с кусками хлеба и колбасы или с крутыми голубоватыми яйцами и помидорами, уставясь в грязь перед собою пустым, неподвижным взглядом. - Присаживайся, - сказал Мацуев. - Ничего, привыкай. -- Я привыкаю, - ответил Пронякин. Он сидел, сгорбившись, сунув руки под ватник, на лбу у него пролегла напряженная складка. Мацуев поднялся и отсел к игрокам. Они стучали костяшками по мокрым доскам крыльца и негромко покрикивали: - Братцы, я мимо. - Ну и балда. Ты тоже мимо? - Наш заход. Дуплюсь с обоих концов. - Тюря, гляди, с чего идешь. Ты чувствуешь, с чем я остался? "И что меня сюда занесло? - думал Пронякин. - Сколько ни ездил, по каким дорогам, по глине, и на диффер садился, и в студеной степи с заглохшим мотором сидел. И никогда я не думал, что такой паскудный дождишко может меня остановить. Пропащее место выбрал ты себе, Пронякин. Чувствуешь, с чем ты остался?" Дверь конторы открылась, вышел начальник карьера. Соломенный брыль сидел на нем набекрень, и синий заношенный плащ был короток: из рукавов едва не по локоть торчали худые руки с тяжелыми кистями. Щеки и горло начальника с острым кадыком заросли темной щетиной. "Должно, обещался не бриться, пока руда не пойдет", - решил Пронякин. Начальник смотрел на дождь, помаргивая и зябко ежась. - Ну что, товарищи козлы, - спросил он, - стучим помаленьку? Игроки взглянули на него снизу, и кто-то ответил: - Чего же еще остается? - Да, конечно, - вздохнул Хомяков. - Больше нечего. -- Последние деньки достукиваем. Как достанем руду, там уж не постучишь. Хомяков усмехнулся. - Как же, достанешь с вами. Чуть что,

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования