Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Владимов Г.Н.. Большая руда -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -
чу лет разгребать, Антон!.. - Чего ты разошелся? - спросил Антон. - И куда ты, балда, подкатываешь? Я ж тебя угробить могу в два счета. - Можешь, Антоша! - обрадовался Пронякин. Все можешь. - Ты сказал там кому-нибудь? - Понимаешь, они же все сдурели. Мы им такого гвоздя воткнем! - Ладно, не хорохорься. Ты лучше подставляй-ся. Сейчас я тебе ковшик всыплю. Первую повезешь! Отъезжая и разворачиваясь, Пронякин стоял на подножке, правя одной рукой, и орал: - Антоша, на один ковшик я не согласен. Ты мне лучше полтора насыпай! - Полтора не потянешь! - крикнул Антон, заводя ковш снизу. - От силы - с четвертью. Да куда тебе столько? - Не могу я один ковш везти, Антон! - Почему не можешь, Витя? - Потому что я привезу, а они скажут: "Подумаешь, один ковшик наскребли!" А я им: "А вот и врете, а вот и не один, а с четвертью. Сколько мог, столько и взял. Мог бы три взять - три бы взял!" - Ну хрен с тобой, - сказал Антон. - Подставляйся! Перебирая рычаги и напряженно всматриваясь, он вывел ковш и задрал его высоко в белесое небо. Тяжелый ковш закачался над машиной, постепенно опускаясь, и вдруг, лязгая, отвалилась его нижняя губа, и в кузов со звонким железным стуком обрушилась мокрая синька. Машина, заскрежетав, осела на рессорах. - Хорошо кладешь, Антон! - закричал Пронякин. - Просто дивно. Всегда бы так сыпал. Только жилишь ты, Антон. Неполный кладешь. - Кто тебя разберет... Может, хватит? Дальше-то ее рыхлить надо. - Уговор, Антоша! Четверть клади. - Витька, ты ж учти: руда - она тяжелая. - А была бы легкая, так я б ее в кепке дотащил. Еще четверть ковша машина почти не почувствовала. Она и без того глубоко сидела на рессорах. - Видишь, - сказал Пронякин, пиная носком баллон. - Что это для нее? Чем больше кладешь, тем ей легче. Антон вылез и, подойдя, покачал с сомнением головой. - Может, отсыплешь все-таки, Витя? - Ни грамма! - сказал Пронякин. - Ничего, зато сцепление лучше. - Лучше-то лучше, - сказал Антон. - Но уж если поползет... Он посмотрел вверх, на петляющую дорогу, и на миг Пронякину стало страшно. - Да, уж если поползет... Ладно, не ворожи. Доеду. Зато уж какого гвоздя мы им воткнем! - Тихо как, - сказал Антон. - Все куда-то попрятались. Хоть бы речу кто-нибудь толкнул, что ли... Дождик все накрапывал, и Пронякин сказал: - Валяй в будку, Антон. Простудишься. - Лирик ты, - сказал Антон. - Есенин... Завтра погуляем, а? В кинишко сползаем. Чего-нибудь, наверно, хорошенькое привезут. - Наверно. Пронякин сел в кабину. Антон не выдержал, пошел рядом с машиной и вскочил на подножку. - Не надо, Антон, отстань, застишь мне только свет, - сказал Пронякин. - Я сам повезу. Понимаешь, мне надо, чтобы я сам привез... - Ладно, - рассмеялся Антон, соскакивая. - Сам так сам. Покличь там напарничка моего, пускай сменит. А то не евши который час сижу. -- Покличу, - сказал Пронякин. Когда он уже отъехал немного, Антон закричал ему вслед: - Лопата у тебя есть? - Есть. - Почаще соскребывай. Скользит, а? - Скользит, проклятая. - Полежишь миллион лет, не так заскользишь, - сказал Антон. - Скажи там, пускай бульдозер пришлют. - Скажу! Он ехал - нога над педалью тормоза, а другой он выжимал до предела подачу топлива, а руки вцепились в баранку и лежали на ней локтями. Отчаянно буксуя, виляя задом, машина взяла первый подъем. Он вздохнул облегченно и почувствовал, как жарко его спине и лицу. - Тяжела! - сказал он себе и опять устрашился этой глины, свинцово-голубой и скользкой, как раскисшее мыло. - А ничего не тяжела! Сукин ты сын, Пронякин, - сказал он громче, чтоб подбодрить себя и машину. - И больше ничего! И снова он выжал педаль подачи топлива, упершись плечами в спинку сиденья, и быстро переключил скорость. Стрелка спидометра дрогнула и поползла - так медленно и напряженно, точно это она и тащила перегруженную машину. Он призвал к себе на помощь все мужество и злость, все свое отчаянное умение и лихость шофера, исколесившего много дорог, бравшего много подъемов. Он хотел бы все это передать теперь машине, от которой он ничего не мог потребовать, а мог только просить: - Ну, еще немножко, милая! Ну вот, ты же умеешь, в тебе же силы столько. Ну, не дрожи, не раскисай, не бойся, ведь руду везешь!.. Он повернул, стараясь держаться ближе к склону, и опустил руку на рычаг, чтобы притормаживать двигателем, если машина покатится назад. Но все обошлось, и он вздохнул облегченно, взобравшись на третий горизонт. Тогда он выглянул и поискал глазами Антона. Тот стоял неподвижно и смотрел, задрав голову, вверх. Пронякин едва различал полосы на его тельняшке. И едва долетел до него крик Антона: - ... скребыва-ай! - Ничего! - ответил Пронякин, не надеясь, что Антон его услышит, хотя ему самому несколько раз, когда сильно заносило зад, хотелось вылезти и соскрести лопатой налипшую глину. - Ничего, доеду! А машина все шла, и ничего с нею не случалось, и понемногу страхи его рассеялись, а мысли обратились к тем, кто ждал его там, наверху. - А вот я вам всем и докажу, - бормотал он, стискивая зубы, в то время как руки его одеревенели на баранке, которая могла в любую секунду вывернуться. - Сейчас увидите. Сейчас пожалеете, мне бы только доехать! Чаша карьера поворачивалась под ним, как горная долина под крылом самолета. Она была заткана мельчайшей сетью дождя, и дно ее с блестевшими лужами терялось в сизой полутьме. Он снова вспомнил о глине - сколько он намотал ее на колеса, - и опять ему сделалось одиноко и страшно. У него закружилась голова и похолодело в груди. Но вдруг ему пришло в голову такое, отчего снова стало легко и весело. Он увидел себя, как он подъезжает к конторе, поднимает кузов и вываливает все это, что он привез, прямо в слякоть и грязь, прямо перед крыльцом. А потом стоит и хохочет, хватаясь за бока и глядя на их выпученные глаза, - долго и язвительно. Впрочем, не очень долго. И не очень язвительно. В конце концов они неплохие, теплые ребята черт знает, какая кошка между ними пробежала. И что он им станет доказывать? Он просто вывалит руду, да и все, и пусть копаются в ней, и он тоже будет копаться, перебирая тяжелые синие осколки. Так он поднялся на четвертый горизонт, где уже совсем не пахло затхлой сыростью карьера, - только пьянящий запах своей же солярки. Он убрал ногу с педали тормоза и поехал, правя одной рукой, высунувшись под дождь и ветер. - Эй, где вы там, черти с рогами? Сеноман-альба! Апт-неокома! - закричал он просто так, чтобы успокоить себя и машину. Потом повернул голову, увидел совсем уже крохотного Антона и закричал ему: - Антоша! Погуляем, а? Антон стоял и не двигался и все смотрел вверх. "Чего это я? - спросил себя Пронякин. - Чего это с тобою нынче сделалось? - Он вертелся на сиденье, как на горячей плите. - Чего ты петушишься? Приснилось тебе, что ли, чего?" Его охватило вдруг странное ощущение нереальности всего, что он делает. Как будто это было с ним не теперь, а когда-то, давным-давно, может быть в детстве, когда он бежал с какой-нибудь радостью к матери и знал наверняка, что она обрадуется, потому что лучше всех это умела делать она одна, о которой он уже почти ничего не помнил. Но между тем справа был мокрый глинистый склон карьера, а слева - обрыв и серое слезящееся небо, и это он, Пронякин Виктор, вез первую руду с Лозненского рудника. Руду, которую ждут не дождутся и Хомяков, и Меняйло, и Выхристюк и про которую завтра утром, если не нынче же вечером, узнают в Москве, в Горьком, в Орле, в Иркутске и в других местах, где он успел побывать и где не пришлось. Он вспомнил, как говорили в поезде, когда он ехал сюда, что ни один рудник в мире не выдает такой богатой руды, как эта знаменитая синька, в которой до семидесяти процентов чистого железа. Она потому и синяя, что вороненое железо смотрит из нее на белый свет. "А любопытно бы знать, что из нее сделают, из этой руды? - вдруг пришло ему в голову. И в нем опять заговорила старая привычка подсчитывать. - Антошка мне верных шесть тонн сыпанул, это как пить дать, я ж чувствую. Ну, скинем полторы шлаку, ну две, но ведь тонны четыре чистых! Во, страсти какие. А много ли это или мало, Пронякин? Как знать. Для хорошего дела всегда не хватает, это уж известно. И куда она пойдет, чем она станет, ты тоже наверное, не узнаешь... Но это, наверное, и не моего ума дело, мое дело только везти, ну вот я и везу. И всегда мое дело было только везти, а что тебе там в кузов положат, то уж не наша забота, лишь бы рессоры не садились. Очень неважно себя чувствуешь, когда рессоры садятся. Вот как сейчас..." А машина все шла, она приближалась к цели, он чувствовал это каждым нервом, и это было сильное чувство, даже, пожалуй, слишком сильное, потому что от него нетерпеливо подрагивали руки, а вот это уже было плохо. "Только не надо сейчас об этом, - приказал он себе. - После об этом. Ты лучше - глаза в руки и гляди, гляди на дорогу". И он все смотрел на дорогу, на комья глины, которые приближались и уползали под колеса, и ничего не мог с собою поделать. "А когда же "после"? - спросил он себя. - Вот так мы все на "после" оставляем, а на самом-то деле потом уже о другом думаешь и - не так. И кому же думать, как не мне, ведь это я везу. Я, не кто-нибудь! И не последний я, а первый..." "Сказать женульке, не поверит, - подумал он печально. - И правда, уж столько мы с тобою мыкались, столько крохоборничали, что и поверить теперь трудно, хотя ты меня и знаешь... Но ведь хлопцы-то подтвердят, хлопцы же врать не станут?" Так он поднялся на последний, пятый, горизонт и повернул к выездной траншее. Здесь он всегда обгонял их всех, но теперь гнать не следовало, а нужно было взять себя в руки, и успокоиться, и ждать, когда покажутся верхушки яблонь. Он ждал их долго и заждался, а когда они наконец показались - сизые и едва приметные на сером, - он даже забыл сказать им свое обычное: "А вот и мы!" - и круто поворотил к ним, видя, как они сливаются густыми кронами, видя людей, показавшихся вдали у выезда. И вот эти яблоньки дрогнули и поползли - влево, все влево, к краю ветрового стекла, оставляя за собой прямоугольник пустого хмурого неба. Он не сразу понял, что такое случилось с ним, а потом почувствовал мгновенную дурноту и слабость. Весь облившись потом, он круто вывернул руль в сторону заноса - это всегда кажется страшным, но в этом всегда спасение. Яблоньки остановились, но назад уже не поползли, и он рассердился на себя: "Зеваешь, скотина! Хорошо еще, девку не посадил, вот уж было бы визгу. Но ты все-таки, Пронякин, смотри, этак недолго и загреметь..." Но он уже гремел, хотя и не знал этого, потому что не видел, как левое заднее колесо зависло уже над обрывом и вращается - бешено и бессильно. А другое колесо, жирно облепившееся глиной, слабо буксовало на мокром бетоне, и машина потеряла ход, а значит, и не слушалась руля, хотя он вцепился в баранку со всей силой испугавшихся рук. Он все понял, когда, вывернув руль еще и еще раз, уже не смог поставить на место яблоньки, все ползущие влево. Просторная кабина стала вдруг тесной, как ящик, в который тебя втиснули, согнув в три погибели. Он успел бы выскочить из нее, если бы ехал с открытой дверцей, если бы сиденье водителя было справа и если б он догадался выскочить в первое же мгновение. Вдруг он увидел тучи, быстро пронесшиеся в ветровом стекле, услышал скрежет резины и дробный стук посыпавшейся руды. "Рассыпал, скотина! - сказал он себе. - Доигрался, допрыгался, оглоед, дерьмо собачье! - Он уже не боролся, а лишь держался за баранку, смутно надеясь, что машина удержится на четвертом горизонте. - Но если нет, тогда - все! Восемьдесят пять метров. Все!" Машина не удержалась на четвертом горизонте. Она тяжко сползла и грохнулась о бетон, а потом заскользила, и тяжесть руды повлекла ее дальше, вниз. Он увидел белый пласт мела, потом небо и новый, коричневый пласт, и снова небо, а затем нарастающий в полутьме свинцово-голубой цвет - цвет океана, приготовившегося к шторму. Что-то ударило сзади по кабине, и он услышал жалобный вопль сплющиваемого железа. С грохотом покатилась руда. "С машиной все - загубил "мазика", - успел он подумать. И тут же ощутил жестокий хрустящий удар чуть ниже затылка, от которого брызнули слезы и все слилось в черно-желтом хаосе вращения, а голова вдруг потеряла опору. Второй удар пришелся в борт и в стекло, и он инстинктивно зажмурился и сполз коленями на слякотный пол кабины, прикрываясь локтями, чтобы осколки не попадали в лицо. Но ударило в третий раз, и осколки попали в локоть. "Когда же кончится? Господи, когда же кончится?" - подумал он с тоской, пока его куда-то влекло и било со всех сторон. Но это еще долго не кончалось, он успел потерять сознание от боли в затылке и в локте и снова очнуться, а машина все катилась по склону. Последний удар бросил его сзади на руль, так что сорвало дыхание и что-то хрустнуло в груди, и наконец его потащило куда-то в сторону и рывком остановило. Ослепленный и полузадушенный, он услышал звенящую тишину. Он не слышал, как отчаянно закричал Антон и взвыла аварийная сирена, и не видел, как полторы сотни людей показались на склонах карьера, как они бросились вниз и бежали, прыгая, оскальзываясь на мокрой глине, падали, и кувыркались, и поднимались вновь, и опять бежали, задыхаясь от бега, чтобы поспеть к нему на помощь. Он услышал только свист лопнувшего ската и странный капающий звук. В звенящей тишине мерно падали тяжелые капли. Он не знал, что это его кровь, он думал, что из пробитого трубопровода каплет на разогретый чугун солярка. "Выключить двигатель, - успел он подумать. - Сгорим..." Он имел в виду себя и машину. 8 В сумерках на улице Строителей ровнял мостовую бульдозер. Скрежеща и лязгая, он вдавливал осколки щебня в зыбкое тело дороги и с ревом устремлялся к насыпи чернозема, опуская широкий блестящий лемех ножа, как слон в бою опускает бивни. Насыпь нехотя поддавалась жирные черные комья выползали из-под траков, а бульдозер взбирался все выше, задирая нож к свинцовому грозовому небу. Постояв наверху и успокоясь, он скатывался назад и отползал, готовясь к новой атаке. Бульдозерист посадил рядом с собою маленького сына, и мальчик держался обеими руками за рычаг. Время от времени коричневая ладонь отца накрывала его руки и легонько толкала рычаг. Мальчик весело дудел, вытянув губы и округлив глаза, и смеялся, когда они с отцом почти ложились на спинку сиденья. Всякий раз, когда они взбирались наверх, он видел пегого жеребенка с черным пушистым хвостом и голенастыми длинными ногами. Жеребенок отбился от матери и тоненько ржал, а потом прислушивался, кося фиолетовым глазом, и мать отвечала ему откуда-то хрипло и тревожно. Тогда он пускался вскачь, взбрыкивая крупом несколько в сторону, но тут же останавливался как вкопанный, опустив голову и крутя хвостом. Он боялся бульдозера и высоких тротуаров, на которых молча стояли люди, а с другого конца улицы медленно приближались к нему шестеро мужчин. Бульдозер взлез на насыпь и остановился, затихая, и жеребенок тоже замер, широко расставив ноги и глядя на приближавшихся людей, которые шли посередине улицы, касаясь друг друга плечами. - Папка, - спросил мальчик, - а куда это дяденьку Мацуева повели? Бульдозерист помолчал и ответил: - Никто его не ведет. Он сам себе человек. Идет куда хочет. - А я думал, он не хочет, а идет, - сказал мальчик. - Значит, нужно идти, сынок. Мужчины все приближались, и жеребенок, не выдержав, кинулся от них к бульдозеру. Он проскочил в двух шагах, задрав хвост и вскидывая голову мальчик сурово прикрикнул на него басом. Мужчины свернули на тротуар, и стоявшие там расступились перед ними молча. - Папка, поехали, - сказал мальчик. Бульдозер заворчал снова. Шестеро вошли в "Гастроном". Женщины в большой и шумной очереди тотчас же дружно загалдели на них. Но Мацуев, раздвигая толпу тяжелым круглым плечом, спокойно объяснил, зачем они пришли. Тогда Федька с Косичкиным смогли подойти к прилавку. Они купили колбасы, конфет, печенья, а Федька еще и четвертинку водки, и пошли через весь поселок к двухэтажному кирпичному строению, обсаженному тонкими продрогшими тополями, за которым уже не было домов и уходила в лес дорога к аэродрому. Девица в белом халате приоткрыла дверь и, увидев парней, нагруженных кульками и свертками, поспешила прикрыть ее. Но Мацуев успел втиснуть в щель свой огромный ботинок. - Снизойди, девушка, - предупредил он угрюмо. - Не то в окошко полезем. - Попробуйте только! - сказала сестра, перебирая ключи в кармашке. - Сейчас врачиха придет, она вас тем же порядком и выставит. - А куда она ушла? - спросил Федька. - А тебе что? На переговорную. - С Белгородом созванивается? - А тебе что? Ну с Белгородом. - А! - сказал Федька. - Ну, так ее как раз до ночи будут соединять. Айда, хлопцы. - Куда это "айда"? Ты же не в "зверинец" пришел все-таки. - Ты скажи, как ему? - спросил Антон. - Как ему, как ему! Из шока насилу вывели. - Ага, - сказал Мацуев. - А теперь, что - в сознании он? - Сказала же: из шока вывели. - Она вздохнула. - Только ему все равно очень плохо. Серьезно говорю, плохо. А вы тут кричите, топаете. - Знаем, что плохо, - сказал Федька. - Было бы хорошо, может, и не пришли бы. Он инстинктивно потер ладони о ватник, точно под слоем неотмытого масла почувствовал неотмытую кровь на руках, которыми поддерживал разбитую голову Пронякина. - Ладно, черт с вами, - сказала сестра. - Пусть кто-нибудь один идет. Мацуев вопросительно взглянул на Антона. - Нет уж, - сказал Антон. Тогда Гена Выхристюк мягко и настойчиво потеснил ее и взял под локоток. - Девушка, не будем разводить дебаты - не будем, правда? И так же мягко, склоняясь к ней, увлек ее вверх, по чистой холодной лестнице, пахнущей йодоформом и карболкой. Они пошли следом, стараясь не топать и все замедляя шаги. В большой комнате с кафельным полом и никелированными столиками вдоль стен она опять стала сопротивляться. - У меня только два халата. И врачиха сейчас придет. Все равно всех не пущу, так и знайте. - Слушай, девушка, как же так? - возмутился Гена. - Мы же договорились, что ты умница и все понимаешь... Она прижала палец ко рту. Кто-то говорил в другой комнате, голос доносился сквозь приоткрытую дверь, тихий и словно раздавленный: - Ну пусть войдут, сестра... Не мешай... - Идите, - сказала сестра. Они увидели край зеленого мохнатого одеяла и руку, чудовищно толстую в бинтах, лежащую на подпорке. Несколько часов назад, когда они разнимали сплющенную обшивку кабины и срывали ломами резьбу болтов, он был еще свой, еще досягаемый в своем шоферском невезенье. Теперь он был отделен от них толстой корой бинтов, запахом антисептики, всем видом этой комнаты, где сразу стало неповоротливо и тесно их сапожищам и здоровым телам. - Это можете оставить здесь, - сказала сестра. Она хотела забрать у них кульки и свертки. - Мы его с ложечки кормим. Но они не отдали и гурьбой вошли к Пронякину. Он лежал в палате один, распластанный на широкой кровати, чем-то, должно быть, обложенный под одеялом и затянутый по макушку в бинты. Открытыми были только рука, половина рта и глаз. Бинт на щеке прилегал неплотно, и виднелась матовая смуглость кожи. - Вы не очень

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования