Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Довлатов Сергей. Зона -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -
Борташевич. - Продолжайте, - махнул рукой Хуриев. Представление шло к финальной сцене. Чемоданчик был спрятан до лучших времен. Феликс Дзержинский остался на боевом посту, Купеческая дочь за- была о своих притязаниях... Хуриев отыскал меня глазами и с удовлетворением кивнул. В первом ряду довольно щурился майор Амосов. Наконец Владимир Ильич шагнул к микрофону. Несколько секунд он мол- чал. Затем его лицо озарилось светом исторического предвидения. - Кто это?! - воскликнул Гурин. - Кто это?! Из темноты глядели на вождя худые, бледные физиономии. - Кто это? Чьи это счастливые юные лица? Чьи это веселью блестящие глаза? Неужели это молодежь семидесятых?.. В голосе артиста зазвенели романтические нотки. Речь его была окраше- на неподдельным волнением. Он жестикулировал. Его сильная, покрытая та- туировкой кисть указывала в небо. - Неужели это те, ради кого мы возводили баррикады? Неужели это слав- ные внуки революции?.. Сначала неуверенно засмеялись в первом ряду. Через секунду хохотали все. В общем хоре слышался бас майора Амосова. Тонко вскрикивала Лебеде- ва. Хлопал себя руками по бедрам Геша Чныхалов. Цу-риков на сцене откле- ил бородку и застенчиво положил ее возле телефона. Владимир Ильич пытался говорить: - Завидую вам, посланцы будущего! Это для вас зажигали мы первые огоньки новостроек! Это ради вас... Дослушайте же, псы! Осталось с гулькин хер!.. Зал ответил Гурину страшным неутихающим воем: - Замри, картавый, перед беспредельщиной!.. - Эй, кто там ближе, пощекотите этого Мопассана!.. - Линяй отсюда, дядя, подгорели кренделя!.. Хуриев протиснулся к сце- не и дернул вождя за брюки: - Пойте! - Уже? - спросил Гурин. - Там осталось буквально два предложения. Насчет буржуазии и про звезды. - Буржуазию - отставить. Переходите к звездам. И сразу запевайте "Ин- тернационал". - Договорились... Гурин, надсаживаясь, выкрикнул: - Кончайте базарить! И мстительным тоном добавил: - Так пусть же светят вам, дети грядущего, наши кремлевские звезды!.. - Поехали! - скомандовал Хуриев. Взмахнув ружейным шомполом, он начал дирижировать. Зал чуть притих. Гурин неожиданно красивым, чистым и звонким тенором вывел: ...Вставай, проклятьем заклейменный... И дальше, в наступившей тиши- не: ...Весь мир голодных и рабов... Он вдруг странно преобразился. Сейчас это был деревенский мужик, та- инственный и хитрый, как его недавние предки. Лицо его казалось отрешен- ным и грубым. Глаза были полузакрыты. Внезапно его поддержали. Сначала один неуверенный голос, потом второй и третий. И вот я уже слышу нестройный распадающийся хор: ...Кипит наш разум возмущенный, На смертный бой идти готов... Множество лиц слилось в одно дрожащее пятно. Артисты на сцене замер- ли. Лебедева сжимала руками виски. Хуриев размахивал шомполом. На губах вождя революции застыла странная мечтательная улыбка... ...Весь мир насилья мы разрушим До основанья, а затем... Вдруг у меня болезненно сжалось горло. Впервые я был частью моей осо- бенной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памя- ти, злобы... От слез я на минуту потерял зрение. Не думаю, чтобы кто-то это заметил... А потом все стихло. Последний куплет дотянули одинокие, смущенные го- лоса. - Представление окончено, - сказал Хуриев, Опрокидывая скамейки, заключенные направились к выходу. 16 июня 1982 года. Нью-Йорк Полагаю, наше сочинение близится к финалу. Остался последний, кусок страниц на двадцать. Еще кое-что я сознательно решил не включать. Я решил пренебречь самыми дикими, кровавыми и чудовищными эпизодами лагерной жизни. Мне кажется, они выглядели бы спекулятивно. Эффект зак- лючался бы не в художественной ткани, а в самом материале. Я пишу - не физиологические очерки. Я вообще пишу не о тюрьме и зе- ках. Мне бы хотелось написать о жизни и людях. И не в кунсткамеру я приглашаю своих читателей. Развеется, я мог нагородить бог знает что. Я знал человека, который вытатуировал у себя на лбу: "Раб МВД". После чего был натурально скальпирован двумя тюремными лекарями. Я видел массовые оргии лесбиянок на крыше барака. Видел, как насиловали овцу. (Для удобства рецидивист Шушаня сунул ее задние ноги в кирзовые прохаря.) Я был на свадьбе лагер- ных педерастов и даже крикнул: "Горько". Еще раз говорю, меня интересует жизнь, а не тюрьма. И - люди, а не монстры, И меня абсолютно не привлекают лавр; современного Вергилия. (При всей моей люб ви к Шаламову.) Достаточно того, что я работал экскурсоводом в Пушкинском заповеднике,., Недавно злющий Гелис мне сказал: - Ты все боишься, чтобы не получилось как у Шаламова. Не бойся. Не получится... Я понимаю, это так, мягкая дружеская ирония. И все-таки зачем же пе- реписывать Шаламова? Или даже Толстого вместе с Пушкиным, Лермонтовым, Ржевским?.. Зачем перекраивать Александра Дюма, как это сделал Фицдже- ральд? "Великий Гетсби" - замечательная книга. И все-таки я предпочитаю "Графа Монте-Кристо"... Я всегда мечтал быть учеником собственных идей. Может, я достигну этого в преклонные годы... Итак, самые душераздирающие подробности лагерной жизни я, как гово- рится, опустил. Я не сулил читателям эффектных зрелищ. Мне хотелось под- вести их к зеркалу. Есть и другая крайность. А именно - до самозабвения погрузиться в эс- тетику. Вообще забыть о том, что лагерь - гнусен. И живописать его в ор- наментальных традициях юго-западной школы. Крайностей, таким образом, две. Я мог рассказать о человеке, который зашил свой глаз. И о человеке, который выкормил раненого щегленка на ле- соповале. О растратчике Яковлеве, прибившем свою мошонку к нарам, И о щипаче Буркове, рыдавшем на похоронах майского жука... Короче, если вам покажется, что не хватает мерзости - добавим. А если все наоборот, опять же - дело поправимое... Когда меня связали телефонным проводом, я успокоился. Голова моя ле- жала у радиатора парового отопления. Ноги же, обутые в грубые кирзовые сапоги, - под люстрой. Там, где месяц назад стояла елка... Я слышал, как выдавали оружие наряду. Как лейтенант Хуриев инструкти- ровал солдат. Я знал, что они сейчас выйдут на мороз. Дальше будут идти по черным трапам, вдоль зоны, мимо рвущихся собак. И каждый будет осве- щать фонариком лицо, чтобы солдат на вышке мог его узнать... Первым делом я решил объявить голодовку. Я стал ждать ужина, чтобы не притронуться к еде. Ужина мне так и не принесли... Я слышал, как вернулись часовые. Как они зашли в ружейный парк. Как с грохотом швыряли инструктору через барьер подсумки с двумя магазинами. Как ставили в пирамиду белые от инея автоматы. И как передвигали легкие дюралевые табуретки в столовой. А затем ругали повара Балодиса, оставив- шего им несколько луковиц, сало и хлеб. Но, как я догадался, забывшего про соль... Трезвея от холода, я начал вспоминать, как это было. Днем мы напились с бесконвойниками, которые пытались меня обнимать и все твердили: - Боб, ты единственный в Устьвымлаге - человек!.. Затем мы отправились через поселок в сторону кильдима. Около почты встретили леспромхозовского фельдшера Штерна. Фидель подошел к нему. Сорвал ондатровую шапку. Зачерпнул снега и опять надел. Мы шли дальше, а по лицу фельдшера стекала грязная вода. Потом мы зашли в кильдим и спросили у Тонечки бормотухи. Она сказала, что дешевой выпивки нет. Тогда мы закричали, что это все равно. Потому что деньги все равно уже кончились. Она говорит: - Вымойте полы на складе. Я вам дам по фун-фурику одеколона... Тонечка пошла за водой. Вернулась через несколько минут. От бадьи шел пар. Мы сняли гимнастерки. Скрутили их в жгуты. Оку1гули в бадью и начали тереть дощатый пол. Мы с Балодисом работали добросовестно. А Фидель поч- ти не мешал. Потом мы выпили немного одеколона. Мы просто утомились ждать. Он страшно медленно переливался в кружки. Вкус был ужасный, и мы закусили барбарисками. Мы жевали их вместе с прилипшей к ним оберточной бумагой. Тонечка сказала: "На здоровье!" Латыш Балодис подмигнул ей и спрашивает Фиделя: - Ты бы мог? А Фидель ему и отвечает: - За миллион и то с похмелья... Когда мы вышли, было уже темно. Над лесобиржей и в поселке зажглись огни. Мы прошли вдоль конюшни, где стояли телеги без лошадей. Фидель затя- нул: "Мы идем по Уругваю!.." А Балодис схватил гитару и ударил ее об де- рево. Обломки мы кинули в прорубь. Я поглядел на звезды. У меня закружилась голова... В этот момент Фи- дель полез на телеграфный столб. Да еще с перочинным ножом в зубах. Па- рень он был технически грамотный и рассчитывал что-нибудь испортить. Он забирался выше и выше. Тень от него стала огромной. Неожиданно он крик- нул: "Мама!" - и упал с десятиметровой высоты. Мы бросились к нему. Но Фидель поднялся, отряхнул снег и говорит: - Падать - не залазить!.. Стали искать нож. Балодис говорит: - Видно, ты его проглотил. - Пусть, - сказал Фидель, - у меня их два... Потом мы отправились в казарму. Навстречу выехал хлебный фургон. Мы пошли вперед, не сворачивая. Водитель затормозил, свернул и поломал чью-то ограду... Когда мы вернулись, служебный наряд чистил оружие. Мы зашли в столо- вую и поели холодного рассольника. Фидель хотел помочиться в бачок, ко- торый стоял на табурете. Но мы с Балодисом ему отсоветовали. Потом мы зашли в ленкомнату. Расселись вокруг стола. Он был накрыт кумачовой скатертью. Кругом алели стенды, плакаты и лозунги. Наверху мерцала люстра. В углу лежала свернутая трубкой новогодняя "Молния"... - Скоро ли коммунизм наступит? - поинтересовался Фидель. - Если верить газетам, то завтра. А что? - А то, что у меня потребности накопились. - В смысле - добавить? - оживился Балодис. - Ну, - кивнул Фидель. Я говорю: - А как у тебя насчет способностей? - Прекрасно, - ответил Фидель, - способностей У меня навалом. - Матом выражаться, - подсказал Балодис. - Не только, - ответил Фидель. Он начал расставлять шахматное фигуры. Я положил голову на скатерть. А Балодис стал разглядывать фотографии членов Политбюро ЦК. Потом он сказал: - Вот так фамилия - Челюсть! Тут в ленкомнату заглянул старшина Евченко. - Ложились бы, хлопцы! - сказал он. А Фидель как закричит: - Почему кругом несправедливость, старшина? Объясните, почему? Вор, положим, сидит за дело. А мы-то за что пропадаем?! - Кто же виноват? - говорит старшина. Я говорю: - Если бы мне показали человека, который виноват... На котором вина за все мои горести... Я бы его тут же придушил... - Шли бы спать, - произнес Евченко. Тут мы встали и ушли не попрощав- шись. А Фидель - тот даже задел старшину. Покурили, сидя во дворе на бревнах. Затем направились в хозчасть. - Боб, иди в зону, - сказал Фидель, - и принеси горючего. А то мотор глохнет. - Давай, - подхватил Балодис, - в кильдиме шнапса нет, а у зеков - сколько угодно. Дадут без разговоров, вот увидишь. Знают, что и мы в долгу не останемся. Он потянул Фиделя за рукав: - Дай папиросу. - Курить вредно, - заявил Фидель, - табак отрицательно действует на сердце. - Нет, полезно, - сказал Балодис, - еще полезней водки. А вредно зна- ешь что? На вышке стоять. - Самое вредное, - говорит Фидель, - это политзанятия. И когда бежишь в противогазе. - И строевая подготовка, - добавил я... В зону меня не пустили. Контролер на вахте спрашивает: - Ты куда? - В зону, естественно. - По личному делу? - Нет, - говорю, - по общественному. - За водкой, что ли? - Ну. - Поворачивай обратно! - Ого, - говорю, - вот это соцзаконность! Значит - пускай ее выпьет какой-нибудь рецидивист? И совершит повторное уголовно наказуемое дея- ние?.. - Ты ходишь за водкой. Общаешься с контингентом. А потом он использу- ет тебя в сомнительных целях. - Кто это - он? - Контингент... У тебя должен быть антагонизм по части зеков. Ты дол- жен их ненавидеть. А разве ты их ненавидишь? Что-то не заметно. Спраши- вается, где же твой антагонизм? - Нет у меня антагонизма. Даже к тебе, мудила... - То-то, - неожиданно высказался контролер и добавил: - Хочешь, я те- бе из личных запасов налью? - Давай, - говорю, - только антагонизма все равно не жди... Я шел в казарму спотыкаясь. В темноте миновал заснеженный плац. Ока- зался в сушилке, где топилась печь. На крючьях висели бушлаты и полушуб- ки. Фидель рванулся ко мне, опрокинул стул. Когда я сказал, что водки нет, он заплакал. Я спросил: - А где Балодис? Фидель говорит: - Все спят. Мы теперь одни. Тут и я чуть не заплакал. Я представил себе, что мы одни на земле. Кто же нас полюбит? Кто же о нас позаботится?.. Фидель шевельнул гармошку, издав резкий, пронзительный звук. - Гляди, - сказал он, - впервые беру инструмент, а получается не ху- до. Что тебе сыграть, Баха или Моцарта?.. - Моцарта, - сказал я, - а то караульная смена проснется. По рылу можно схлопотать... Мы помолчали. - У Дзавашвили чача есть, - сказал Фидель, - только он не даст. Пош- ли? - Неохота связываться. - Почему это? - Неохота, и все. - Может, ты его боишься? - Чего мне бояться? Плевал я... - Нет, ты боишься. Я давно заметил. - Может, я и тебя боюсь? Может, я вообще и Когана боюсь? - Когана ты не боишься. И меня не боишься. А Дзавашвили боишься. Все грузины с ножами ходят. Если что, за ножи берутся. У Дзавашвили вот та- кой саксан. Не умещается за голенищем... - Пошли, - говорю. Андзор Дззвашвили спал возле окна. Даже во сне его лицо было красивым и немного заносчивым. Фидель разбудил его и говорит: - Слышь, нерусский, дал бы чачи... Дзавашвили проснулся в испуге. Так просыпаются все солдаты лагерной охраны, если их будят неожиданно. Он сунул руку под матрас. Затем вгляделся и говорит: - Какая чача, дорогой, спать надо! - Дай, - твердит Фидель, - мы с Бобом по-хмеляемся. - Как же ты завтра на службу пойдешь? - говорит Андзор. А Фидель отвечает: - Не твоих усов дело. Андзор повернулся спиной. Тут Фидель как закри- чит: - Как же это ты, падла, русскому солдату чачи не даешь?! - Кто здесь русский? - говорит Андзор. - Ты русский? Ты - не русский. Ты - алкоголист! Тут и началось. Андзор кричит: - Шалва! Гиго! Вай мэ! Арунда!.. Прибежали грузины в белье, загорелые даже на Севере. Они стали так жестикулировать, что у Фиделя пошла кровь из носа, Тут началась драка, которую много лет помнили в охране. Шесть раз я падал. Раза три вставал. Наконец меня связали телефонным проводом и от- несли в ленкомнату. Но даже здесь я все еще преследовал кого-то. Связан- ный, лежащий на шершавых досках. Наверное, это и был тот самый человек. Виновник бесчисленных превратностей моей судьбы... ...К утру всегда настроение портится. Особенно если спишь на холодных досках. Да еще связанный телефонным проводом. Я стал прислушиваться. Повар с грохотом опустил дрова на кровельный лист. Звякнули ведра. Затем прошел дневальный. А потом захлопали двери, и все наполнилось особым шумом. Шумом казармы, где живут одни мужчины и ходят в тяжелых сапогах. Через несколько минут в ленкомнату заглянул старшина Евченхо. Он, наклонившись, разрезал штыком телефонный провод. - Спасибо, - говорю, - товарищ Евченко. Я, между прочим, этого так не оставлю. Все расскажу корреспонденту "Голоса Америки". - Давай, - говорит старшина, - у нас таких корреспондентов - целая зона. Потом он сказал, что меня вызывает капитан Токарь. Я шел в канцелярию, потирая запястья. Токарь встал из-за стола. У ок- на расположился недавно сменивший меня писарь Богословский. - В этот раз я прощать не собираюсь, - заявил капитан, - хватит! С расконвоированными пили? - Кто, я? - Вы. - Ну уж, пил... Так, выпил... - Просто ради интереса - сколько? - Не знаю, - сказал я, - знаю, что пил из консервной банки. - Товарищ капитан, - вмешался Богословский, - он не отрицает. Он рас- каивается... Капитан рассердился: - Я все это слышал - надоело! В этот раз пусть трибунал решает. Ста- рой ВОХРы больше нет. Мы, слава Богу, принадлежим к регулярной армии... Он повернулся ко мне: - Вы принесли команде несколько ЧП. Вы срываете политзанятия. Задаете провокационные вопросы лейтенанту Хуриеву. Вчера учинили побоище с нехо- рошим, шовинистическим душком. Вот медицинское заключение, подписанное доктором Явшицем... Капитан достал из папки желтоватый бланк. - Товарищ капитан, - вставил Богословский, - написать можно что угод- но. Токарь отмахнулся и прочел: - "...Сержанту Годеридзе нанесено телесное повреждение в количестве шести зубов..." Он выругался и добавил: - "...От клыка до клыка - включительно..." Что вы на это скажете? - Авитаминоз, - сказал я. - Что?! - Авитаминоз, - говорю, - кормят паршиво, Зубы у всех шатаются. Чуть заденешь, и привет-Капитан подозрительно взглянул на дверь. Затем распахнул ее. Там стоял Фидель и подслушивал. - Здрасьте, товарищ капитан, - сказал он. - Ну вот, - сказал Токарь, - вот и прекрасно. Петров вас и отконвои- рует. - Я не могу его конвоировать, - сказал Фидель, - потому что он мой друг. Я не могу конвоировать друга. У меня нет антагонизма... - А пить с ним вы можете? - Больше не повторится, - сказал Фидель. - Достаточно, - капитан поправил гимнастерку, - снимайте ремень. Я снял. - Положите на стол. Я бросил ремень на стол. Медная бляха ударила по стеклу. - Возьмите ремень! - крикнул Токарь. Я взял. - Положите на стол! Я положил. - Ефрейтор Петров, берите оружие и марш к старшине за документами! - Автомат-то зачем? - Выполняйте! А то - поменяетесь местами! Тут я говорю: - Поесть бы надо. Не имеете права голодом морить. - Права свои вы знаете, - усмехнулся Токарь, - но и я свои знаю... Когда мы вышли, я сказал Фиделю: - Ладно, не расстраивайся. Не ты, значит - другой... Затем мы позавтракали овсяной кашей. Сунули в карманы хлеб. Оделись потеплее и вышли на крыльцо. Фидель достал из подсумка обойму, тут же, на ступеньках, зарядил ав- томат. - Пошли, - говорю, - нечего время терять. Мы направились к переезду. Там можно было сесть в попутный грузовик или лесовоз. Позади оставался казарменный вылинявший флаг, унылые деревья над за- бором и мутное белое солнце. Шлагбаум был опущен. Фидель курил. Я наблюдал, как мимо проносится состав. Мне удалось разглядеть голубые занавески, термос, лампу... Муж- чину с папиросой... Я даже заметил, что он в пижаме. Все это было тошно... Рядом затормозил лесовоз. Фидель махнул рукой шоферу. Мы оказались в тесной кабине, где пахло бензином. Фидель поставил автомат между колен. Мы закурили. Шофер повернулся ко мне и спрашивает: - За что тебя, парень? Я говорю: - Критиковал начальство... Около водокачки дорога свернула к поселку. Я вынул из кармана часы без ремешка, показал шоферу, говорю: - Купи. - А ходят? - Еще как! На два часа точней кремлевских! - Сколько? - Пять колов. - Пять?! - Ну - семь. Шофер остановил машину. Вынул деньги. Дал мне пять рублей. Потом спросил: - Зачем тебе на гауптвахте деньги? - Бедным помогать, - ответил я. Шофер ухмыльнулся. Затем он еще долго разглядывал часы и прикладывал к уху. - Тестю, - говорит, - преподнесу на именины, старому козлу... Мы вышли из кабины. Темнеющая между сугробами лежневая дорога вела к поселку. Он встретил нас гудением движка и скрипом полозьев. Обдал сквозняком пустынных улиц. Собак здесь попадалось боль

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования