Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Довлатов Сергей. Зона -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -
ом - человек двадцать в нижнем белье. Взглянув на меня, продолжают игру. - Не торопись, ахуна, - говорит карманник Чалый, - всех пощекочу! - Жадность фрайера губит, - замечает валютчик Белуга. - С довеском, - показывает карты Адам. - Задвигаю и вывожу, - тихо роняет Купцов... Я мог бы уйти. Водворить на место чайник и захлопнуть дверь. Клубы пара вырвались бы из натоплен- ного жилья. Я бы шел через зону, ориентируясь на прожекторы возле КПП, где тикают ходики. Я мог бы остановиться, выкурить сигарету под баскет- больной корзиной. Три минуты постоять, наблюдая, как алеет в снегу оку- рок. А потом на вахте я бы слушал, как Фидель говорит о любви. Я бы даже крикнул под общий смех: - Эй, Фидель, ты лучше расскажи, как по ошибке на старшину Евченко забрался... Для всего этого я недостаточно смел. Если это случится, мне уже не зайти в барак... Я говорю с порога: - Когда заходит начальник, положено вставать. Зеки прикрывают карты. - Без понта, - говорит Купцов, - сейчас нельзя... - Это вилы, начальник, - произносит Адам. Остальные молчат. Я протя- гиваю руку. Сгребаю податливые мятые бумажки. Сую в карманы и за пазуху. Чалый хватает меня за локоть. - Руки! - приказывает ему Купцов. И потом, обращаясь ко мне: - Начальник, остынь! Хлопает дверь за спиной, гремит эмалированный чайник. Я иду к воротам. Бережно, как щенка, несу за пазухой деньги. Ощущаю на своих плечах тяжесть всех рук, касавшихся этих мятых бумажек. Горечь всех слез. Злую волю... Я не заметил, как подбежали сзади. Вокруг стало тесно. Чужие тени ки- нулись под ноги. Мигнула лампочка в проволочной сетке. И я упал, не расслышав собственного крика... В госпитале я лежал недели полторы. Над моей головой висел репродук- тор. В гладкой фанерной коробке жили мирные новости. На тумбочке стояли шахматные фигуры вперемешку с пузырьками для лекарств. За окнами рассти- лался морозный день. Пейзаж в оконной раме... Сухое чистое белье... Мягкие шлепанцы, застиранный теплый халат... Веселая музыка из репродуктора... Клиническая прямота и откровенность быта. Все это заслоняло изолятор, желтые огни над лесобиржей, примерзших к автоматам часовых. И тем не менее я вспоминал Купцова очень часто. Я не удивился бы, пожалуй, зайди он ко мне в своей лагерной робе. Да еще и с книгой в руках. Я не знал, кто ударил меня возле пожарного стенда. И все же чувство- вал: неподалеку от белого лезвия мелькнула улыбка Купцова, Упала, как тень, на его лицо... В шлепанцах и халате я пересек заснеженный двор. Оказавшись в темпом флигеле, натянул сапоги. Затем приехал в штаб на лесовозе. Явился к под- полковнику Гречневу. На его столе размахивал копьем чугунный витязь. Тон был начальственно-фамильярный; - Говорят, на тебя покушение было? - Просто сунули шабер в задницу. - Ну и что хорошего? - спросил подполковник. - Да так, - говорю, - ничего. - Как это произошло? - Играли в буру. Я отнял деньги. - Когда тебя обнаружили, денег не было. - Естественно. - Зачем же ты приключений ищешь? - Затем, что подобные вещи кончаются резней. - Товарищ подполковник... - Резней, товарищ подполковник. - Это в наших интересах. - Я думаю, надо по закону. - Ладно, считай, что я этого не говорил. Ты питерский? - С Охты. - В штабе рассказывают такой анекдот. Приехал майор Бережной на Роп- чу. Дневальный его не пускает. Бережной кричит: "Я из штаба части!" Дне- вальный в ответ: "А я - с Лиговки!.." Ты приемами самбо владеешь? - Более или менее. - Говорят - от топора и лома нет приема... Можно перевести тебя в другую команду. - Я не боюсь. - Это глупо. Отошлем тебя в Синдор... - А в Синдоре - не зеки? Такое же сучье и беспредельщина. - Права думаешь качать? - Не собираюсь. - Товарищ подполковник. - Не собираюсь, товарищ подполковник. - Вот и замечательно, - сказал он, - а то прижмуриться недолго. Габа- риты у тебя солидные, не промахнешься... Штабной грузовик отвез меня к переезду. Я шел по укатанной гладкой дороге. Затем - по испачканной конским на- возом лежневке. Сокращая дорогу, пересек замерзший ручей. И дальше - ми- мо воробьиного гвалта. Вдоль голубоватых сугробов и колючей проволоки. Сопровождаемый лаем караульных псов, я вышел к зоне. Увидел застиран- ный розовый флаг над чердачным окошком казармы. Покосившийся фанерный гриб и дневального с кинжалом на ремне. Незнакомого солдата у колодца. Чистые дрова, сложенные штабелем под навесом. И вдруг ощутил, как стос- ковался по этой мужской тяжелой жизни. По этой жизни с куревом и бранью. С гармошками, тулупами, автоматами, фотографиями, заржавленными бритвен- ными лезвиями и дешевым одеколоном... Я зашел к старшине. Отдал ему продовольственный аттестат. Затем нап- равился в сушилку. Там, вокруг помоста, заваленного ржавыми дисками от штанги, сидели бойцы и чистили картофель. Вопросов мне не задавали. Только писарь Богословский усмехнулся и го- ворит: - А мы тебя навечно в списки части занесли... Как я затем узнал, из штаба части присылали военного дознавателя. Он прочитал лекцию: "Вырождение буржуазного искусства". Потом ему задали вопрос: "Как там наш амбал?" Лектор ответил: - Следствие на единственно верном пути, товарищи... Купцова я увидел в зоне. Это случилось перед разводом конвойных бри- гад. Он подошел и, не улыбаясь, спросил: - Как здоровье, начальник? - Ничего, - говорю, - а ты по-прежнему в отказе? - Пока закон кормит. - Значит, не работаешь? - Воздерживаюсь. - И не будешь? Мимо нас под грохот сигнального рельса шли заключенные. Они шли груп- пами и поодиночке - к воротам. Бугры ловили по зоне отказчиков. Купцов же стоял на виду... - Не будешь работать? - Нихт, - сказал он, - зеленый прокурор идет - весна! Под каждым де- ревом - хаза. - Думаешь бежать? - Ага, трусцой. Говорят, полезно. - Учти, в лесу я исполню тебя без предупреждения. - Заметано, - ответил Купцов и подмигнул. Я схватил его за борт те- логрейки. - Послушай, ты - один! Воровского закона но существует. Ты один... - Точно, - усмехнулся Купцов, - солист. Выступаю без хора. - Ну и сдохнешь. Ты один против всех. А значит, не прав... Купцов произнес медленно, внятно и строго: - Один всегда прав... И вдруг я понял, что рад этому зеку, который хотел меня убить. Что я постоянно думал о нем. Что я жить не могу без Купцова. Это было так неожиданно, глупо, противно... Я решил все обдумать, чтобы не кривить душой. Я отпустил его и зашагал прочь. Я начинал о чем-то догадываться. Вер- нее - ощущать, что этот последний законник усть-вымского лагпункта - мой двойник. Что рецидивист Купцов (он же - Шаликов, Рожин, Алямов) мне до- рог и необходим. Что он - дороже солдатского товарищества, поглотившего жалкие крохи моего идеализма. Что мы - одно. Потому что так ненавидеть можно одного себя. И еще я почувствовал, как он устал... Я помню ту зиму, февраль, вертикальный дым над бараками. Когда лагерь засыпает, становится очень тихо. Лишь иногда волкодав на блокпосту при- поднимает голову, звякнув цепью. Мы втроем на КПП. Фидель греет руки около печной заслонки. Козырек его фуражки сломан. Он напоминает птичий клюв. Рядом сидит женщина в темных от растаявшего снега бурках. - фамилия наша Купцовы, - говорит она, развязывая платок. - Свидание не положено. - Так я же издалека. - Не положено, - твердит Фидель. - Мальчики... Фидель молчит, затем наклоняется к женщине и что-то шепчет. Он что-то говорит ей, наглея и стыдясь. Вводят Купцова. Он идет по-блатному, как в миру. Сутулится и прячет кулаки в рукава. И снова у меня ощущение бури над его головой. Снова я вижу капитанский мостик... Зек останавливается в проходном коридоре. Заглядывает на вахту, узна- ет и смотрит, смотрит... Не устает смотреть. Только пальцы его белеют на стальной решетке. - Боря, - шепчет женщина, - совсем зеленый. - Как огурчик, - усмехается тот. - Свидание не положено, - говорит Фидель. - Они предложили, - женщина с тоской глядит на мужа, - они предложи- ли... Мне срамно повторить... - Найду, - тихо, одному себе говорит Купцов, - найду я вас, ребята... А уж получать буду - на скощу... - Баклань, - угрожающе произносит Фидель, - в изоляторе клеток нава- лом. И потом, обращаясь к дежурному надзирателю: - Увести! Женщина вскрикивает, плачет. Купцов стоит, прижавшись к решетке ще- кой. - Соглашайся, Тамара, - неожиданно и внятно говорит он, - соглашайся. Соглашайся, чего предложили начальники... Надзиратель берет его за локоть. - Соглашайся, Томка, - говорит он. Надзиратель тащит его, почти сры- вая робу. Видны худые мощные ключицы и синий орел на груди. - Соглашайся, - все еще просит и умоляет Купцов... Я распахиваю дверь. Выхожу на дорогу. Меня ослепляет фарами громыхаю- щий лесовоз. В наступившей сразу же кромешной тьме дорога едва различи- ма. Я оступаюсь, падаю в снег. Вижу небо, белое от звезд. Вижу дрожащие огни над лесобиржей... Все расплывается, ускользает. Я вспоминаю море, дюны, обесцвеченный песок. И девушку, которая всегда была права. И то, как мы сидели рядом на днище перевернутой лодки. И то, как я поймал окунька, бросил его в море. А потом уверял девушку, что рыбка крикнула: "Мерси!",.. Потом я уже не чувствовал холода и догадался, что замерзаю. Тогда я встал и пошел. Хотя знал, что буду еще не раз оступаться и падать.... Через несколько минут я ощутил запах сырых березовых дров. Увидел бе- лый дым над вахтой, Стекла КПП роняли дрожащие желтые блики на отполированную тягачами лежневку... Когда я зашел, Фидель, морщась от пламени, выгребал угли. Инструктор, вернувшись с обхода, пил чай. Женщины не было... - Такая бикса эта Нюрка, - говорил Фидель, - придешь - водяра, холо- дец. Сплошное мамбо итальяно. Кирнешь, закусишь, и понеслась душа в рай. А главное - душевно, типа: "Ваня, не желаешь ли рассолу? " - Нельзя ли договориться, - хмуро спросил инструктор, - чтобы она мне выстирала портянки? И опять наступила весна. Последний черный снег унес особенное зимнее тепло. По размытым лежневкам медленно тянулись дни... Этот месяц Купцов просидел в изоляторе. Он дошел. Под распахнутой те- логрейкой выделялись ключицы. Зек вел себя тихо, лишь однажды бросился на Фиделя. Мы их с трудом растащили. Я не удивился. Волк ненавидит собак и людей. Но все-таки больше - со- бак. Трижды я отпускал его в зону. Трижды у нарядчика появлялась короткая запись: "Отказ"... Начальник конвоя в зеленом плаще осветил фонариком список. - Лесоповал - на выход! - скомандовал он. Мы приняли бригаду у ворот жилой зоны. Паха-пиль, сдерживая Гаруна, ушел вперед. Я, выдержав дистанцию, оказался сзади. Поселок Чебью встретил нас лаем собак, запахом мокрых бревен, хмурым равнодушием обитателей. Вдоль захламленных двориков мы направились к больнице. Повернули к реке, свободной ото льда, неожиданно чистой и блестящей. Прошли грубо сколоченными мостками. Пересекли железнодорожную линию с бесцветной тра- вой между шпал, Миновали огромные цистерны, водокачку и помпезное здание железнодорожного сортира. И уж затем вышли на грязную от дождей лежнев- ку. - В детстве я любил по грязи шлепать, - сказал мне Фидель, - а ты? Сколько я галош в дерьме оставил - это страшно подумать!.. Около лесоповала мы встретили караульную группу. Часовые были в полу- шубках. В руках они несли телефонные аппараты и подсумки с магазинами. Пахапиль остановил зеков, тронул козырек и начал докладывать. - Отставить! - прервал его начальник караула Шумейко. Громадный и рябой, он выглядит сонным, даже когда бегает за пивом. Яркую индивидуальность сержанта Шумейко можно оценить лишь в ходе чрез- вычайных происшествий. Все, за исключением ЧП, ему давно наскучило... Шумейко пересчитал заключенных. Тасуя их личные карточки, направил в предзонник одну шеренгу за другой. И наконец махнул часовым. Мы зашли на КПП. Фидель кинул оружие в пирамиду и лег на топчан. Я осмотрел сигнализацию и начал растапливать печь. Пахапиль достал из сейфа рацию. Вытащил гибкую, как удилище, металли- ческую антенну. И потом огласил небесные сферы таинственными заклинания- ми: - Алло, Роза! Алло, Роза! Я - Пион! Я - Пион! Сигнализация в порядке. Запретка распахана. Урки работают. Вас не слышу, вас не слышу, вас не слышу... Я зашел в производственный сектор, направился к инструменталке. Возле бочки с горючим темнела унылая длинная очередь. Кто-то закурил, но сразу бросил папиросу. Карманник Чалый, увидев меня, нарочито громко запел: На бану, на бану, Эх, да на баночке, Чемоданчик грабану, И спасибо ночке... Со мной заговаривали, я отвечал. Затем, нагибаясь, вышел через лес к поляне. Там возле огня сидел на корточках человек. - Не работаешь, бес? - Воздерживаюсь. Привет, начальник. - Значит, в отказе? - Без изменений. - Будешь работать? - Закон не позволяет. - Две недели ШИЗО! - Начальник... - Будешь работать? - Начальник... - Шофером, возчиком, сучкорубом... Я подошел и разбросал костер. - Будешь работать? - Да, - сказал он, - пойдем. - Сучкорубом или возчиком? - Да. Пойдем. - Иди вперед... Он шел и придерживал ветки. Ступал в болото, не глядя. Под вышкой около сваленного дерева курили заключенные. Я сказал на- рядчику; - Топор. Нарядчик усмехнулся. - Топор! - крикнул я. Нарядчик подал Купцову топор. - К Летяге в бпигаду пойдешь? - Да. Пальцы его неумело сжимали конец топорища. Кисть выглядела изящно на темном залоснившемся древке. Как я хотел, чтобы он замахнулся! Я бы скинул клифт. Я бы скинул двадцать веков цивилизации. Я бы припомнил все, чему меня учили на Роп- че. Я бы вырвал топор и, не давая ему опомниться... - Ну, - приказал я, стоя в двух шагах. Ощущая каждую травинку под са- погами. - Ну! - говорю. Купцов шагнул в сторону. Затем медленно встал на колени около пня. Положил левую руку на желтый, шершавый, мерцающий срез. Затем взмахнул топором и опустил его до последнего стука. - Наконец, - сказал он, истекая кровью, - вот теперь - хорошо... - Чего стоишь, гандон, - обратился ко мне подбежавший нарядчик, - ты в дамках - зови лепилу!.. 4 апреля 1982 года. Миннеаполис Буду кроток, поскольку через три дня вас увижу. Миннеаполис - панорамный тихий город. Людей почти не видно. Автомоби- лей тоже мало. Самое интересное здесь - река Миссисипи. Та самая. Ширина ее в этих краях: - метров двести. Короче, на виду у толпы американских славистов я эту реку переплыл. Переплыл Миссисипи. Так и напишу в Ленинград. По-моему, ради одного этого стоило ехать... Знаете, в марте я давал интервью Рою Стиллману. И он спросил: - Чем тебя больше всего поразила Америка? Я ответил: - Тем, что она существует. Тем, что это - реальность. Америка для нас была подобна Карфагену или Трое. И вдруг оказалось, что Бродвей - это реальность. Тиффани - реальность. Небоскреб Утюг - ре- альность. И Миссисипи - реальность... Как-то иду я по Нижнему Манхеттену. Останавливаюсь возле бара. Назы- вается бар - "У Джонни". Захожу. Беру свой айриш-кофе и располагаюсь у окна. Чувствую, под столом кто-то есть. Наклоняюсь - пьяный босяк. Совер- шенно пьяный негр в красной рубашке. (Кстати, я такую же рубаху видел на Евтушенко.) И вдруг я чуть не заплакал от счастья. Неужели это я?! Пью айриш-кофе в баре "У Джонни". А под столом валяется чернокожий босяк... Конечно, счастья нет. Покоя тоже нет. К тому же я слабовольный. И так далее. Конечно, все это мишура, серпантин. И бар, и пьяный негр, и айриш-ко- фе. Но что-то, значит, есть и в серпантине. Сколько раз за последнее де- сятилетие менялся фасон женских шляп? А серпантин тысячу лет остается серпантином... Допустим, счастья нет. Покоя - нет. И воли - тоже нет. Но есть какие-то приступы бессмысленного восторга. Неужели это я? Живу в отеле "Куртис" с множеством разнообразных увеселений. Есть бар. Есть бассейн. Есть какая-то подозрительная "Га-вана-рум". Есть лав- ка сувениров, где я приобрел купальные трусики для Миссисипи. (На перед- ней части изображена сосиска и два крутых яйца...) Есть чистые простыни, горячая вода, телевизор, бумага. Есть потрясаю- щий сосед - Эрнст Неизвестный. (Только что он убедительно доказывал Гар- рисону Солсбери: "Вертикаль - это Бог. Горизонталь - это Жизнь. В точке пересечения - я, Ми-келанджело. Шекспир и Кафка...") Есть - вы, которому я шлю это дурацкое письмо. Живу в отеле. Участвую в каком-то непонятном симпозиуме. Денег - око- ло сотни. Рано утром выйду из гостиницы. Будет прохладно и сыро. Меня остановит какой-нибудь голодранец и спросит: - Нет ли спичек? Я отвечу: - Держи. И протяну ему зажигалку. И человеку будет трудно прикурить на ветру. И тогда я добавлю: - В себя, в себя... И вряд ли он будет глазеть мне вслед. Потому что эти несколько слов я могу выговорить без акцента. Он скажет: - Прохладный день сегодня. И я отвечу: - Yes. И мы пойдем - каждый своей дорогой. Два абсолютно свободных человека. Участник непонятного симпозиума и голодранец в джемпере, которому поза- видовал бы Евтушенко... Ночью мы играли в бинго. И Неизвестный проиграл четыре раза. Значит, он победит в какой-то другой, неведомой игре... Всех обнимаю. Скоро увидимся. Везу небольшой отрывок ц конец тюремной повести. Мне его передали через Левина из Техаса. Начало отсутствует. Начиналась она, я помню, так: "На Севере вообще темнеет рано. А в зоне - особенно..." Я эту фразу куда-нибудь вставлю. Ну, до встречи... Как только оборвался рев моторов, высоко над головами зашумели сосны. Заключенные бросили работу, вытащили ложки из-за голенищ, пошли к сараю. Баландер погрузил черпак в густую и темную жижу. Ели молча, затем достали кисеты и прикурили от головни. Дым костра уходил, становился бледным октябрьским небом. Было тихо. Сосны шумели в опустевшем без гула моторов пространстве над лесоповалом. - Поговорим о чудесах? - сказал бугор Атешин, надвинув рваный зековс- кий треух. - Кончай, - отозвался Белуга, - после твоих разговоров не спится. - Не спится? А ты возьми ЕГО - да об колено! На воле свежий заведешь, куда богаче... Зеки нехотя рассмеялись. Осенний воздух был пропитан запахом солярки. Покачивались деревья в бледном небе. Солнце припадало к шершавым желто- ватым баланам. В стороне курили двое. Коротконогий парень в застиранной телогрейке - Ерохин. И бывший прораб, уроженец черниговской области, тощий мужик - Замараев. - Пустой ты человек, Ероха, - говорил Замараев, - пустой и несерьез- ный. Таким в гробу и в зоосаде место... - Уймись, - сказал Ероха, - попер как на буфет!.. А то ведь у меня не заржавеет. Могу пощекотать... - Испугал... Все треплешь языком, а жизнь проходит... Ерохин рассердился: - Брось мансы раскидывать, чернуха здесь не пролазит... Да и что с тобой говорить? Ты же серый! Ты же позавчера на радиоприемник с вилами кидался... Одно слово - мужик... - У нас в каждой избе - радиоточка, - сказал Замараев. Он мечтательно возвысил глаза и продолжал: - У меня пятистенка была... Сарай под шифером... Коровник рубленый... За окнами - жасмин... Я жил по совести. Придет, бьшало, кум на разго- венье... - Кум? - забеспокоился Ероха. - Опер, что ли? - Опер... Сам ты - опер. Кум, говорю... Родня... Придет, бывало. Портвейного вина несет бутылку... Кум у меня серьезный человек был, ин- валид... - Партийный, что ли? - снова вмеш

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования