Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Довлатов Сергей. Зона -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -
Затем оторвала листок календаря, стала читать внимательно и медленно, так, словно от этого зависело многое: "Двадцать восьмое февраля. Четверг. Пятьсот шестьдесят лет назад ро- дился Абдуррахман Джами. Имя этого выдающегося деятеля персидской культуры..." - Егоров, проснись, - сказала Катя, - вода замерзла. Капитан беспо- койно заворочался во сне. - Павел, в умывальнике - лед... - Нормально, - сказал капитан, - вполне нормально... При нагревании образуется лед... А при охлаждении... Не так... При охлаждении - лед. А При нагревании - дым... Третий закон Ньютона. В чем я отнюдь не уве- рен... - Снегу намело до форточки. Павел, не спи... - Осадки, - реагировал Егоров, - ты лучше послушай, какой я сон ви- дел. Как будто Ворошилов подарил мне саблю. И этой саблей я щекочу майо- ра Ковбу... - Павел, не кривляйся. Капитан быстро поднялся, выкатил из угла холодные черные гантели. При этом он сказал: - Век тренируйся, а кита не перепьешь... И все равно не будешь таким сильным, как горилла... - Павел! - Что такое?! Что случилось? Егоров подошел к ней и хотел обнять. Ка- тя вырвалась и громко заплакала. Она вздрагивала и кривила рот. - А плакать зачем? - тихо спросил Егоров. - Плакать не обязательно. Тем более - рыдать... Тогда Катя закрыла лицо руками и сказала медленно-медленно. Так, что- бы не помешали слезы: - Я больше не могу. Помрачнев, капитан достал сигарету. Молча закурил. За окнами бродило серое морозное утро. Голубоватые длинные тени лежа- ли на снегу. Егоров медленно оделся, накинул ватник, захватил топор. Снег взвизги- вал под его лыжными ботинками. "Ведь где-то есть иная жизнь, - думала Катя, - совсем иная жизнь... Там земляника, костры и песни... И лабиринты тропинок, пересеченных кор- нями сосен... И реки, и люди, ожидающие переправы... Где-то есть серьез- ные белые книги. Вечно ускользающая музыка Баха... Шорох автомобильных колес... А здесь - лай собак. Пилорама гудит с утра до вечера. А теперь еще и лед в умывальнике..." Катя подышала на стекло. Егоров ставил чурбан. Некоторое время приг- лядывался к сучкам. Потом коротко замахивался и резко опускал топор, слегка наклонив его... По радио звучал "Турецкий марш". Катя представила себе турецкое войс- ко. Как они бредут по глубокому снегу в тяжелых чалмах. Пробираются от АХЧ к инструменталке. Их ятаганы примерзли к ножнам, чалмы обледенели... "Боже, - подумала Катя, - я теряю рассудок!" Егоров вернулся с охапкою дров. Обрушил их возле печки. Затем вьпгул из кармана тюремный мескрь с фиксатором, отнятый при шмоне. Стал щепать лучину... "Раньше я любила зиму, - думала Катя, - а теперь ненавижу. Ненавижу мороз по утрам и темные вечера. Ненавижу лай собак, заборы, колючую про- волоку. Ненавижу сапоги, телогрейки... и лед в умывальнике..." - Молчи, - сказала она, - я ненавижу твою правоту! - Как это? - не понял Егоров, затем сказал: - Ну, хочешь, привезу из Вожаеля яблок, шампанского, позовем Женьку Борташевича с Ларисой... - Твой Борташевич стрижет за обедом ногти. - Тогда Вахтанга Кекелидзе. У него папаша - князь. - Кекелидзе - пошляк! - То есть? - Ты не знаешь. - Почему не знаю, - сказал капитан, - я знаю. Я знаю, что он к тебе цеплялся. У грузин такой порядок. Парень холостой... Неприятно, конеч- но... Можно и в рыло заехать... - Женщине это необходимо. - Что именно? - Чтобы за ней ухаживали. - Родить тебе надо, - сказал капитан... Хриплый, вибрирующий лай на питомнике усилился. Среди других голосов выделялся один нарастающий тембр. - Почему меня не раздражали чайки, - сказала Катя, - или дикие утки? Я не могу, не могу, не могу переносить этот лай... - Это Гарун, - сказал Егоров. - Ужас... - Ты еще волков не слышала. Страшное дело... В печке, разгораясь, ши- пели дрова. И вот уже запахло мокрым снегом. - Павел, не сердись. - Чего сердиться?.. - Привези из Вожаеля яблок. - Между прочим, лед в умывальнике тает. Катя подошла сзади, обняла его. - Ты большой, - сказала она, - как дерево в грозу. Мне за тебя страш- но. - Ладно, - сказал он, - все будет хорошо. Все будет просто замеча- тельно. - Неужели все будет хорошо? - Все будет замечательно. Если сами мы будем хорошими... - А правда, что лед в умывальнике тает? - Правда, - сказал он, - это нормально. Закон природы... На питомнике снова залаял Гарун. - Погоди, - отстранил Катю Егоров, - я сейчас вернусь. Дело минуты... Катя опустила руки. Вышла на кухню. Приподняла тяжелую крышку умы- вальника. Там оплывала небольшая глыба льда. - Действительно - тает, - вслух произнесла Катя. Она вернулась, присела. Егорова не было. Катя завела охрипший пате- фон. Она вспомнила стихи, которые посвятил ей Леня Мак, штангист и неп- ризнанный гений: ...Видно, я тут не совсем кстати... Патефон давно затих, шепчет... Лучше вальса подождем. Катя, Мне его не танцевать легче... На питомнике раздался выстрел. Хриплый собачий лай перешел на визг и затих. Через несколько минут вернулся капитан. Прошел мимо окон. Он что-то нес завернутое в брезент. Катя боялась поднять глаза. - Ну что, - усмехнулся Егоров, - потише стало? Катя попыталась спро- сить: - Что же?.. Куда .же теперь?.. - Это не проблема, - успокоил ее капитан, - вызову шныря с лопатой... 17 мая 1982 года. Принстон Как вы знаете, Шаламов считает лагерный опыт - полностью негатив- ным... Я немного знал Варлама Тихоновича через Гену Айги. Это был порази- тельный человек. И все-таки я не согласен. Шаламов ненавидел тюрьму. Я думаю, этого мало. Такое чувство еще не означает любви к свободе. И даже - ненависти к тирании. Советская тюрьма - одна из бесчисленных разновидностей тирании. Одна из форм тотального всеобъемлющего насилия. Но есть красота и в лагерной жизни. И черной краской здесь не обой- тись. По-моему, одно из ее восхитительных украшений - язык. Законы языкознания к лагерной действительности - неприменимы. Пос- кольку лагерная речь не является средством общения. Она - не функцио- нальна. Лагерный язык менее всего рассчитан на практическое использование. И вообще, он является целью, а не средством. На человеческое общение тратится самый минимум лагерной речи: "...Тебя нарядчик вызывает..." - "...Сам его ищу..." Такое ощущение, что зеки экономят на бытовом словесном материале. В основном же лагерная речь - явление творческое, сугубо эстетическое, художественно-бес- цельное. Тошнотворная лагерная жизнь дает языку преференцию особой вырази- тельности. Лагерный язык - затейлив, картинно живописен, орнаментален и щеголе- ват. Он близок к звукописи ремизовской школы. Лагерный монолог - увлекательное словесное приключение. Это - некая драма с интригующей завязкой, увлекательной кульминацией и бурным фина- лом. Либо оратория - с многозначительными паузами, внезапными нарастани- ями темпа, богатой звуковой нюансировкой и душераздирающими голосовыми фиоритурами. Лагерный монолог - это законченный театральный спектакль. Это -бала- ган, яркая, вызывающая и свободная творческая акция, Речь бывалого лагерника заменяет ему все привычные гражданские укра- шения. А именно - прическу, заграничный костюм, ботинки, галстук и очки. Более того - деньги, положение в обществе, награды и регалии. Хорошо поставленная речь часто бывает единственным оружием лагерного сторожила. Единственным для него рычагом общественного влияния. Незыбле- мым и устойчивым фундаментом его репутации, Добротная лагерная речь вызывает уважение к мастеру. Трудовые заслуги в лагере не котируются. Скорее - наоборот. Вольные достижения забыты. Остается - слово. Изысканная речь является в лагере преимуществом такого же масштаба, как физическая сила. Хороший рассказчик на лесоповале значит гораздо больше, чем хороший писатель в Москве. Можно копировать Бабеля, Платонова и Зощенко. Этим не без успеха за- нимаются десятки молодых писателей. Лагерную речь подделать невозможно. Поскольку главное ее условие - органичность. Разрешите воспроизвести не совсем цензурную запись из моего армейско- го блокнота. "Прислали к нам сержанта из Москвы. Весьма интеллигентного юношу, сы- на писателя. Желая показаться завзятым вохров-цем, он без конца материл- ся. Раз он прикрикнул на какого-то зека: - Ты что, ебнУлся?! (Именно так поставив ударение.) Зек реагировал основательно: - Гражданин сержант, вы не правы. Можно сказать - ебнулся, ебанулся и наебнулся. А ебнулся - такого слова в русском литературном языке, уж из- вините, нет... Сержант получил урок русского языка". Фрайер, притворяющийся вором, - смешное и неприличное зрелище. О та- ких говорят: "Дешевка под законника капает". Искусство лагерной речи опирается на давно сложившиеся традиции. Здесь существуют нерушимые каноны, железные штампы и бесчисленные регла- менты. Плюс - необходимый, творческий изыск. Это как в литературе. Под- линный художник, опираясь на традицию, развивает черты личного своеобра- зия... Как это ни удивительно, в лагерной речи очень мало бранных слов. Нас- тоящий уголовник редко опускается до матерщины. Он пренебрегает нечис- топлотной матерной скороговоркой. Он дорожит своей речью и знает ей це- ну. Подлинный уголовник ценит качество, а не децибелы. Предпочитает точ- ность - изобилию. Брезгливое: "Твое место у параши" - стоит десятка отборных руга- тельств. Гневное: "Что же ты, сука, дешевишь?!" - убивает наповал. Снис- ходительное: "Вот так фрайер - ни украсть, ни покараулить" - дезавуирует человека абсолютно,., В лагере еще жива форма словесного поединка, блистательной разговор- ной дуэли. Я часто наблюдал такие бои - с разминкой, притворной апатией и внезапными фейерверками убийственного красноречия. С отточенными фор- мулировками на уровне Крылова и Лафонтена: "Волк и меченых берет..." В лагере не клянутся родньти. и близкими. Тут не услышишь божбы и многословных восточных заверений. Тут говорят: - Клянусь свободой!.. Следующий отрывок - про того же капитана Егорова. Куска из середины пропали. Там была история с лошадью - когда-нибудь расскажу. И еще - про бунт на Вес-ляпе, когда Егорова оглушили лопатой... В общем, потеряно страниц двенадцать. Все оттого, что наша литература приравнивается к динамиту. По-моему, это большая честь для нас... В уборной было чисто и прохладно. Егоров курил, сидя на подоконнике. За окном пожарные играли в городки. Проехал хлебный фургон и, качнув- шись, затормозил возле булочной. Егоров потушил сигарету и вышел. Больничный коридор пересекали сол- нечные лучи. Тут было много окон - легкие занавески вздрагивали и пока- чивались. По коридору шла медсестра. Она была похожа нэ монашку и казалась хо- рошенькой. Все больничные медсестры казались хорошенькими. Да они и были хоро- шенькими. Поскольку они были юными и здоровыми. А кругом - так много прозрачных белых занавесок, холодного света, и ничего лишнего... - Ну как? - спросил Егоров. - Состояние удовлетворительное, - холодно ответила медсестра. У нее были раскосые глаза, аккуратная челка и голубоватый халат, стя- нутый на талии. Медсестры в палатах и регистратуре казались бесчувственными. Ведь они говорили то, что не каждому приятно слышать... - Ясно, - сказал капитан, - удовлетворительное - значит плохое? - Мешаете работать, - выговорила она тоном измученной почтовой служа- щей. - Сунуть бы тебя головой в мясорубку, - негромко произнес капитан. По коридору торопливо шел хирург с четырьмя ассистентами. Они были выше его ростом. Хирург что-то говорил им, не оборачиваясь. Егоров стал на дороге. - Потом, потом, - отстранил хирург, - мы, врачи, суеверны... Он почти шутил. - Если моя жена, - произнес капитан, - если что-то случится... Все, что будет потом, уже не имеет значения. - Перестаньте кощунствовать, - сказал хирург, - идите обедать. Выпей- те портвейна. Столовая за углом... - Какой ты здоровый, - сказал капитан. - Кто это? - удивился хирург. - Зачем? Я же просил... Выйдя из больницы, Егоров заплакал, отвернувшись к стене. Он вспомнил Катино лицо, детское и злое. Вспомнил пальцы с обкусанными ногтями. При- помнил все, что было... Потом закурил и отправился в столовую. Там было несколько посетите- лей. Часть дюралевых табуреток стояла штабелем в углу. Капитан сел у окна, заказал вино и шницель. Официантки в столовой ка- зались хорошенькими и похожими на медсестер. На официантках были яркие шелковые блузки и кружевные передники. Кассирша недовольно поглядывала в зал. Перед ней лежала толстая рваная книга. Обедая, Егоров наблюдал, как два солдата моют грузовик. Он вышел из столовой, купил газету. Повертел и сунул ее в карман. Навстречу шла женщина с метлой. Женщина царапала мостовую с расплющенны- ми окурками. Проехал на велосипеде железнодорожник. Спицы образовывали легкий мер- цающий круг. Час спустя Егоров зашел в клинику. Он стоял в коридоре под люстрой. На окне качалось растение с твердыми зелеными побегами. Цветы в больнице казались искусственными. По коридору шел хирург. Мокрые руки он нес перед собой, как вещь. Медсестра подала ему салфетку. Затем направилась к Егорову. Вдруг она показалась ему некрасивой. Она была похожа на умного серьезного мальчика. На медсестре был халат с чернильным пятнышком у во- рота и заношенные домашние туфли. - Вашей жене получше, - расслышал капитан, - Маневич сделал чудо. Егоров оглянулся - хирурга не было. Он сделал чудо и затем ушел. - Как фамилия? - переспросил Егоров, но медсестра тоже ушла. Он спустился вниз по лестнице. Гардеробщик подал ему шинель. Капитан протянул ему рубль. Старик уважительно приподнял брови. Медсестра в регистратуре напевала: ...Подари мне лунный камень, Талисман моей любви... Она показалась Егорову некрасивой. - Вроде бы моей жене получше, - сказал капитан, - она заснула. Помол- чал и добавил: - Все же знающие люди - евреи. Может, зря их давили веками?.. Году в шестидесятом к нам прислали одного. Все говорили - еврей, еврей... Ока- зался пьющим человеком... Медсестра оборвала пение и недовольно уткнулась в бумаги. Капитан вышел на улицу. Навстречу шли люди - в сандалиях, кепках, бе- ретах, пестрых рубашках и темных очках. Они несли хозяйственные сумки и портфели. Женщины в разноцветных блузках казались хорошенькими и похожи- ми на медсестер. Но главным было то, что спит жена. Что Катя в безопасности. И что она, наверное, хмурится во сне... 24 мая 1982 года. Нью-Йорк Я уже говорил, что зона представляет собой модель государства. Здесь есть спорт, культура, идеология. Есть нечто вроде коммунистической пар- тии. (Секция внутреннего порядка.) В зоне если, командиры и рядовые, академики и невежды, миллионеры и бедняки. В зоне есть школа. Есть понятия - карьеры, успеха. Здесь сохраняются все пропорции человеческих отношений. Огромное место в лагерной жизни занимает переписка с родными. Хотя родственники есть далеко не у всех. А на особом режиме - тем более. Ска- зываются годы лагерей и тюрем. Жены нашли себе других поклонников. Дети настроены против своих отцов. Друзья и знакомые либо тянут срок, либо потерялись в огромном мире. Те же, у кого есть родные и близкие, дорожат перепиской с ними - чрезвычайно. Письмо из дома - лагерная святыня. Упаси вас Бог смеяться над этими письмами. Их читают вслух. Незначительные детали преподносятся как форменные сенсации. Например, жена сообщает: "...Ленька такой настойчивый. Кол по химии схватил..." Счастливый отец прерывает чтение: - Ишь ты, кол по химии... Его физиономия растягивается в довольной улыбке. И весь барак уважительно повторяет: - Кол по химии... Это тебе не хрен собачий... Иное дело - переписка с "заочницами". В ней много цинизма, прит- ворства, рисовки. Такие письма составляются коллективно. В них заключенные изображают себя жертвами трагических обстоятельств. Изъявляют горячее желание вер- нуться к созидательному труду. Сетуют на одиночество и людскую злобу, В зоне есть корифеи эпистолярного жанра. Мастера по составлению душе- раздирающих текстов. Вот характерное начало лагерного письма к "заочни- це": "Здравствуй, незнакомая женщина (а может быть - девушка) Люда! Пишет тебе бывший упорный домушник, а ныне квалифицированный водитель лесовоза - Григорий. Карандаш держу левой рукой, ибо правая моя рука гноится от непосильного труда..." Переписка с "заочницами" - фальшива и вычурна. Но и в этих письмах содержится довольно глубокое чувство. Очевидно, заключенному необходимо что-то лежащее вне его паскудной жизни. Вне зоны и срока. Вне его самого. Нечто такое, что позволило бы ему забыть о себе, Хотя бы га время отключить тормоза себялюбия. Нечто безнадежно далекое, почти мифическое. Может быть, дополнительный источ- ник света. Какой-то предмет бескорыстной любви. Не слишком искренней, глупой, притворной. Но именно - любви. Притом, чем безнадежнее цель, тем глубже эмоции. Отсюда - то безграничное внимание, которым пользуются лагерные женщи- ны. Их, как правило, несколько в зоне. Работают они в административно-хо- зяйственном секторе, бухгалтерии и медицинской части. Ломимо этого, есть жены офицеров и сверхсрочников, то и дело наведывающиеся в лагерь. Здесь каждую, самую невзрачную, женщину провожают десятки восторжен- ных глаз. Это внимание по-своему целомудренно и бескорыстно. Женщина уподобля- ется зрелищу, театру, чистому кино. Сама недосягаемость ее (а положение вольной женщины делает ее практически недосягаемой) определяет чистоту мыслей, - Ты посмотри, - говорят зеки, - какая женщина!.. Уж я бы подписался на эту марцифаль!.. Тут - упор на существительное. Тут поражает женщина вообще, а не ее конкретные достоинства. Тут властвует умами женщина как факт. Женщина, как таковая, является чудом. Она - марцифаль. То есть нечто загадочное, возвышенное, экзотическое. Кефаль с марципаном... Зеки крайне редко посягают на вольных служащих женщин. Во-первых, это безнадежно. Чересчур велика социальная пропасть. Кроме того, это не главное. Гораздо важнее - культ, мечта, наличие идеала. При этом воображаемые амуры с женой начальника лагеря - одна из расп- ространенных коллизий местного фольклора. Один из бродячих сюжетов тю- ремного мифотворчества. В этом почти фантастическом сюжете есть несомненная художественная логика, Именно так реализуется мечта о социальном возмездии, Что-то подобное случается и на воле. В Таллинне у меня был приятель Эино Рипп. Ему удалось соблазнить жену эстонского министра культуры. Она была косоглазой настолько, что посторонние люди в ресторане спрашивали: - Что вы на меня так смотрите?.. Тем не менее Рипп ее обожал. Рипп самоутверждался, обладая женой партийного функционера. Истязая эту жен- щину, Рипп пережидал мгновения социального торжества. Рипп говорил мне: - В ее лице я уделал проклятый советский режим... Вернемся к нашей рукописи. Осталось четыре разрозненных кусха. Перес- казывать утраченные страницы - глупо. Восстановить их - невозможно. Пос- кольку забыто главное - каким был я сам. В общем - смотрите... Попробуйте зайти к доктору Явшицу с оторванной головой в руке. Он посмотрит на вас унылыми близорукими глазами и равнодушно спросит: - На что жалуетесь, сержант? Чтобы добиться у Явшица освобождения, нужно пережить авиационную ка- тастрофу. И все-таки за год я науч

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования