Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Довлатов Сергей. Зона -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -
ился симулировать болезни - от радику- лита до катара. Я разработал собственный метод. Метод заключался в сле- дующем. Я просто называл какой угодно фантастический симптом. И затем отстаивал его с диким упорством. Целый месяц, например, я дурачил Явши- ца, повторяя: - Такое ощущение, доктор, что из меня выкачивают кислород. Кроме то- го, у меня болят ногти и чешется позвоночник... Однако в этот раз мне не повезло. Мой радикулит бесславно провалился. Явшиц сказал мне; - Можете идти, сержант. И демонстративно раскрыл Сименона. - Интересно, - сказал я, давая понять, что на врача ложится от- ветственность за губительный ход болезни. - Не задерживаю вас, - промолвил доктор. Я напился из цинкового бач- ка, заглянул в ленинскую комнату. Там в одиночестве сидел Фидель. Перед ним был опрокинутый стул. Уподобляясь древним мастерам, Фидель покрывал изысканной резьбой нижнюю часть сиденья. При этом он что-то напевал. - Здорово, - говорю. Фидель отодвинул стул. Затем гордо поглядел на свою работу. Я прочел короткое всеобъемлющее ругательство. - Вот, - сказал он, - крик души! Потом спросил: - Тебе Эдита Пьеха нравится? Только откровенно. - Еще бы, - сказал я. - На лицо и на фигуру? - Ну. - А ведь ее кто-нибудь это самое, - размечтался Фидель. - Не исключено, - говорю. - В женщине главное не это, - сказал Фидель, - главное - характер. В смысле - положительные качества... У меня была одна чувиха в Сыктывкаре, так я ей цветы дарил. Незабудки, розы, хризантемы всяческие... - Врешь, - сказал я. - Вру, - согласился Фидель, - только дело же не в этом. Дело в прин- ципе... Ты в ночь заступаешь? - Ну. - В шестом бараке зеки что-то химичат. Сам опер предупреждал. - А что конкретно? - Не знаю, ты его спроси. Какую-то поганку заворачивают. Или просто волынят... -- Хорошо бы выяснить. - Опера спроси... Мы прошли через казарменный двор. Новобранцы занимались строевой под- готовкой. Командовал ими сержант Мелешко. Завидев нас, он живо переменил тон. - Что, Парамонов, - заорал сержант, - яйца мешают?! Отец Парамонова был литературоведом. Маршировать его сын не умел. Гимнастерку называл сорочкой. Автомат - ружьем. Кроме того - писал сти- хи. С каждым днем они звучали все похабнее... Мы прошли вдоль уборной с распахнутой дверью. Оказались на питомнике. Просторные вольеры были ограждены железными сетками. Там бесновались злобные караульные собаки. Лохматая Альма от ярости грызла собственный хвост. Ее шерсть была в крови... Пахапиля не было. Инструктор Воликов что-то мастерил за столом. Перед ним стоял репродуктор. Задняя стенка была отвинчена. Я почувствовал острый запах канифоли. Завидев нас, инструктор выключил паяльник. - Хорошо у тебя, - сказал Фидель, - начальство редко заглядывает. Мы оглядели бревенчатые стены. Небрежно убранную постель. Цветные фо- тоснимки над столом. Таблицу футбольного чемпионата, гитару, инструкцию по дрессировке собак... - Попрут меня отсюдова, - заметил Воликов, - собаки буквально рехну- лись. Выставляю Альму на блокпост. Зек идет вдоль забора - она хвостом машет. А на солдат - бросается. Совсем одичала. Даже меня не признает. Кормлю ее, падлу, через специальную амбразуру. - Вот бы оказаться на ее месте, - сказал Фидель, - да капитану Токарю горло перегрызть. А что, ей ведь трибунал не страшен... - Если желаете, я щенков покажу, - сказал Воликов, натягивая брюки. Мы, нагнувшись, прошли в специальный чулан. Там лежала на боку рыже- ватая сука Мамуля. Она встревоженно подняла голову. Рядом, уткнувшись ей в брюхо, копошились щенята. - Не трогай, - сказал Воликов Фиделю. Он стал брать щенков и передавать нам. У них были розовые животы. Тонкие лапы дрожали. Фидель поднес одного из них к лицу. Щенок лизнул его. Фидель засмеял- ся и покраснел. Мамуля беспокойно оглядывала нас и пошевеливала хвостом. Несколько секунд все стояли молча. Затем Фидель воздел руки, как джа- зовый певец Челентано на обложке грампластинки "Супрафон". Затем он пок- рыл матом всех семерых щенков. Суку Мамулю. Ротное начальство. Лично ка- питана Токаря. Местный климат. Инструкцию надзорсостава. И предстоящий традиционный лыжный кросс. - Надо за бутылкой идти, - сказал Воликов. Как будто увидел где-то соответствующий знак. - Нельзя, - сказал я, - мне вечером заступать. - В шестом поганка начинается, слыхал? - А что конкретно? - Не знаю. Опер инструктировал. - Пойди ты к Явшицу, - сказал Фидель, - инфаркт, мол... Кашляю... В желудке рези... - Я был. Он меня выставил. - Явшиц совсем одичал, - заметил Воликов, поглаживая Мамулю, - абсо- лютно... Прихожу как-то раз. Глотать, мол, больно. А он и отвечает: "Вы бы поменьше глотали, ефрейтор!.." Намекает, козел, что я пью. Небось сам дует шнапс в одиночку. - Не похоже, - сказал я, - дед в исключительной форме. Кирным его не видели. - Поддает, поддает, - вмешался Фидель, - у докторов навалом спирта. Почему бы и не выпить?.. - Вообще-то да, - говорю, - Я слыхал, он Максима Горького загубил, еще когда был врагом народа. А в шестидесятом ему помиловка вышла... Лев... реали... реалибитировали его. А доктор обиделся: "Куда же вы глядели, пока я срок тянул?!." Так и остался на Севере. - Их послушать, - рассердился Воликов, - каждый сидит ни за что. А шпионов я вообще не обожаю. И врагов народа тоже. - Ты их видел? - спрашиваю. - Тут попался мне один еврей, завбаней. Сидит за развращение малолет- них. - Какой же это враг народа? - А что, по-твоему, - Друг? Воликов ушел помочиться. Через минуту вернулся и говорит: - Альма совсем одичала, начисто. Лает на меня, как будто я чужой. Я раз не выдержал, подошел и тоже - как залаю. Напугал ее до смерти... - На ее месте, - сказал Фидель, - я бы всем, и цирикам и зекам, горло перегрыз... - Нам-то за что? - поинтересовался Воликов. - А за все, - ответил Фидель. Мы помолчали. Было слышно, как в чулане пищат щенки. - Ладно, - сказал Воликов, - так уж и быть. Он достал из-под матраса бутылку вермута с зеленой этикеткой. - Вот. От себя же и запрятал... И сразу нашел. Вермут был запечатан сургучом. Фидель не захотел возиться, ударил горлышком о край плиты. Мя выпили из одной кружки. Воликов достал болгарские сигареты. - Ого, - сказал Фидель, - вот что значит жить без начальства. Все у тебя есть - шнапс и курево. А один инструктор на Веслянс, говорят, даже триппер подхватил... За окном сержант Мелешко подвел взвод к уборной. Последовала команда: - Оправиться! Все остались снаружи. Расположились вокруг дощатой будки. Через мину- ту снег покрылся вензелями. Тут же возникло импровизированное соревнова- ние на дальность. Насколько можно было видеть, победил Якимович из Гоме- ля... Белый дым вертикально поднимался над крышей гарнизона. Застиранный флаг уныло повис. Дощатые стены казались особенно неподвижными. Так мо- жет быть неподвижна лодочная пристань возле стремительной горной реки. Или полустанок, на котором экспресс лишь слегка тормозит, а затем мчится дальше. Дневальные в телогрейках расчищали снег около крыльца широкими фанер- ными лопатами. Деревянные ручки лопат блестели на солнце. Зеленый грузо- вик с брезентовым фургоном остановился у дверей армейской кухни... - Боб, ты к зекам хорошо относишься? - спросил Фидель, допивая вино. - По-разному, - сказал я. - А я, - сказал Воликов, - прямо кончаю, глядя на зеков. - А я, - говорит Фидель, - запутался совсем... - Ладно, - говорю, - мне на дежурство пора... Я зашел в казарму, надел полушубок и разыскал лейтенанта Хуриева. Он должен был меня проинструктировать. - Иди, - сказал Хуриев, - будь осторожен! Лагерные ворота были рас- пахнуты. К ним подъезжали автозаки с лесоповала. Заключенные сидели а кузове на полу. Солдаты разместились за барьерами возле кабин. Когда ма- шина тормозила, они спрыгивали первыми, затем быстро отходили, держа ав- томаты наперевес. После этого спрыгивали заключенные и шли к воротам. - Первая шеренга - марш! - командовал Тваури. В правой руке он держал брезентовый мешочек с карточками. Там были указаны фамилии заключенных, особые приметы и сроки. - Вторая шеренга - марш! Урки шли, распахнув ватные бушлаты, не замечая хрипящих собак. Грузовики развернулись и осветили фарами ворота. Когда бригады прошли, я отворил двери вахты. Контролер Белота в расс- тегнутой гимнастерке сидел за пультом. Он выдвинул штырь. Я оказался за решеткой в узком проходном коридоре. - Курить есть? - спросил Белота. Я бросил в желоб для ксив несколько помятых сигарет. Штырь вернулся на прежнее место. Контролер пропустил меня в зону... На Севере вообще темнеет рано. А в зоне - особенно. Я прошел вдоль стен барака. Достиг ворот, под которыми тускло блесте- ли рельсы узкоколейки. Заглянул на КПП, где сверхсрочники играли в буру. Я поздоровался - мне не ответили. Только ленинградец Игнатьев возбуж- денно крикнул: - Боб! Я сегодня торчу!.. Измятые карты беззвучно падали на отполированный локтями стол. Я докурил сигарету, положил окурок в консервную банку. Затем, распах- нув дверь, убедился, что окончательно стемнело. Нужно было идти. Шестой барак находился справа от главной аллеи, под вышкой. Там по оперативным сведениям готовилась поганка. Я мог бы и не заходить в шестой барак. И все-таки - пошел. Мне хоте- лось покончить со всем этим до наступления абсолютной тишины. В углах шестого барака прятались тени. Тусклая лампочка освещала гру- бый стол и двухъярусные нары. Я оглядел барак. Все это было мне знакомо. Жизнь с откинутыми покро- вами. Простой и однозначный смысл вещей... Параша у входа, картинки из "Огонька" на закопченных балках... Все это не пугало меня. Лишь внушало жалость и отвращение... Бугор Агешин сидел, расставив локти. Лицо его выражало злое нетерпе- ние. Остальные разошлись по углам. Все смотрели на меня. Я почувствовал себя неловко и говорю Агешину. - Ну-ка выйдем. Тот встал, огляделся, как бы давая последние распоряжения. Затем нап- равился к двери. Мы остановились на крыльце. - Зека Агешин слушает, - произнес бугор. В его манерах была смесь почтения и хамства, которая типична для заключенных особого режима. Где под лицемерным "начальник" явственно слышится - "кирпич",.. - Слушаю вас, гражданин начальник! - Что вы там затеваете, бугор? - спросил я. Мне не стоило задавать этот вопрос. Я нарушал, таким образом, правила игры. По условиям этой игры надзиратель обо всем догадывается сам. И принимает меры, если он на это способен... - Обижаешь, начальник, - сказал бугор. - Что я, не вижу... Тут я вспомнил краснорожего официанта из модернизированной пивной на Лиговке. Однажды я решил уличить его в жульничестве и достал авторучку. Пока я считал, официант невозмутимо глядел мне в лицо. Да еще повторял фамильярным тоном: "Считай, считай... Все равно я тебя обсчитаю..." - Если что-нибудь случится, ты из бригадиров полетишь! - За что, начальник? - выговорил Агешин с притворным испугом. Мне захотелось дать ему в рожу... - Ладно, - сказал я и ушел. Засыпанные снегом красноватые окошки шестого барака остались позади. Я решил зайти к оперу Борташевичу. Это был единственный офицер, гово- ривший мне "ты". Я разыскал его в штрафном изоляторе. - Гуд ивнинг, - сказал Борташевич, - хорошо, что ты появился. Я тут философский вопрос решаю - отчего люди пьют? Допустим, раньше говорили - пережиток капитализма в сознании людей... Тень прошлого... А главное - влияние Запада. Хотя поддаем мы исключительно на Востоке. Но это еще ладно. Ты мне вот что объясни. Когда-то я жил в Деревне. У моего соседа был козел. Такого алкаша я в жизни не припомню. Хоть красное, хоть белое - только наливай. И Запад тут не влияет. И прошлого вроде бы нет у коз- ла. Он же не старый большевик... Я и подумал, не заключена ли в алкоголе таинственная сила. Наподобие той, что образуется при распаде атомного ядра. Так нельзя ли эту силу использовать в мирных целях? Например, что- бы я из армии раньше срока демобилизовался?.. В изоляторе - решетки на окнах. В углу плита. На плите - кипящий чай- ник, обложенный сухарями. За стеной две одиночные камеры. Их называют - "стаканы". Сейчас они пустуют... - Женя, - сказал я, - в шестом бараке, кажется, поганка назревает. Это правда? - Да, я как раз хотел тебя предупредить. - Чего же не предупредил? - Философские мысли нахлынули. Отвлекся. Пардон... - А в чем там дело? - Хотят одному стукачу темную устроить. Онучину Ивану. - Это же твой любимый кадр. - Уже не мой. Я этого типа использовать не в состоянии, форменный псих. На политике тронулся. Что его ни спроси, он все за политику. Этот, говорит, принизил великий образ. У этого - нездоровые тенденции. Будто единственный, кто за советскую власть, - гражданин Онучин. Тьфу, создает же природа... - А по делу он кто? - Баклан, естественно. Я тебе вот что скажу. Сиди-ка ты на вахте. Или у меня. А в шестой барак не суйся. - Так они же его замочат! Каждый сунет по разу, чтобы все молчали... - Тебе что, Онучина жалко? Учти, он и на тебя капал. В смысле, что ты контингенту потакаешь. - Не в Онучине дело. Надо по закону. - Ты вообще излишне с зеками церемонишься. - Просто мне кажется, что я такой же. Да и ты, Женя... - Во дает, - сказал Борташевич, нагибаясь к осколку зеркала, - во да- ет! Будка у меня действительно штрафная, но перед законом я относительно чист. - Про тебя не знаю. А я до ВОХРы пил, хулиганил, с фарцовщиками был знаком. Один раз девушку ударил на Перинной линии. У нее очки разби- лись... - Ну, хорошо, а я-то при чем? - Разве у тебя внутри не сидит грабитель и аферист? Разве ты мысленно не убил, не ограбил? Или, как минимум, не изнасиловал? - Еще бы, сотни раз. А может - тысячи. Мысленно - да. Так я же воли не даю моим страстям. - А почему? Боишься? Борташевич вскочил: - Боюсь? Вот уж нет! И ты прекрасно это знаешь! - Ты себя боишься. - Я не волк. Я живу среди людей... - Ладно, - сказал я, - успокойся. Опер шагнул к плите. - Гляди-ка, - вдруг сказал он, - у тебя это бывает? Когда чайник за- кипит, страшно хочется пальцем заткнуть это дело. Я как-то раз не выдер- жал. Чуть без пальца не остался... - Ладно, - говорю, - пойду. - Не торопись. Хочешь пива? У меня пиво есть. И банка консервов. - Нет. Пойду. - Ты даешь, - поразился Борташевич, - совсем народ одичал. Пива не желает. Он стоял на пороге и кричал мне вслед: - Алиханов, не ищи приключений!.. Из ШИЗО я направился в самый опасный угол лагерной зоны. Туда, где между стеной барака и забором пролегала освещенная колея. Так называемый - простреливаемый коридор. Инструктируя служебный наряд, разводящий требовал к этому участку особого внимания. Именно поэтому тут всегда было спокойно. Я прошел вдоль барака, издали крикнув часовому: - Здорово, Рудольф. Мне хотелось предотвратить стандартный окрик: "Кто идет?!" От этого у меня всегда портилось Настроение. - Стой! Кто идет?! - выкрикнул часовой, щелкая затвором. Я молча шел прямо на часового. - Вай, Борис?! - сказал Рудольф Хедоян. - Чуть-чуть тебя стреляла!.. - Ладно, - говорю, - тут все нормально? - Как нормально, - закричал Рудольф, - почему Нормально?! Людей не хватаэт. Надзиратэл вишка стоит! Говоришь, нормально? Нэт нормально! Хо- лод - нормально ?! Э!.. Южане ВОХРы страшно мучились от холода. Иные разводили прямо на выш- ках маленькие костры. И когда-то офицеры глядели на это сквозь пальцы. Затем Резо Цховребашвили сжег до основания четвертый караульный пост. После этого было специальное указание из штаба части, запрещающее даже курить на вышке. Самого Резо таскали к подполковнику Греч-неву. Тот на- чал было орать. Но Цховребашвили жестом остановил его и миролюбиво про- изнес: "Ставлю коньяк!" После чего Гречнев расхохотался и выгнал солдата без наказания... - Вот так климат, - сказал Рудольф, - похуже, чем на Луне. - Ты на Лупе был? - спрашиваю, - Я и в отпуске-то не был, - сказал Рудольф. - Ладно, - говорю, - потерпи еще минут сорок... Я стоял под вышкой несколько минут. Затем направился к шестому бара- ку. Я шел мимо косых скамеек. Мимо покоробившихся щитов с фотографиями ударников труда. Мимо водокачки, черный снег у дверей которой был истоп- тан. Затем свернул к пожарной доске, чтобы убедиться, все ли инструменты на месте. Начнись пожар, и заключенные вряд ли будут тушить его. Ведь любой ин- цидент, даже стихийное бедствие, приятно разнообразит жизнь. Но аварий- ный стенд был п режиме, и зеки этим пользовались. Когда в бараке начина- лась резня, дерущиеся мчались к пожарному стенду. Здесь они могли схва- тить лопату, чугунные щипцы или топор... Из шестого барака донеслись приглушенные крики. На секунду я ощутил тошнотворный холодок под ложечкой. Я вспомнил, какие огромные прост- ранства у меня за спиной. А впереди - один шестой барак, где мечутся крики. Я подумал, что надо уйти. Уйти и через минуту оказаться на вахте с Картежниками. Но в эту секунду я уже распахивал дверь барака, Онучина я увидел сразу. Он стоял в углу, прикрывшись табуреткой. Нож- ки ее зловеще торчали вперед. Онучин был известным стукачом. А также - единственным человеком в зо- не, который носил бороду. Так он снялся, будучи подследственным. Затем снимок перекочевал в дело. В дальнейшем борода стала его особой приме- той, как и размашистая татуировка: "Не забуду мать родную и погибшему отцу!" Онучин был избит. Борода его стала красной, а пятна на телогрейке - черными. Он размахивал табу- реткой и все повторял: - За что вы меня убиваете? Ни за что вы меня убиваете! Гадом быть, ни за что!.. Когда я вошел... Когда я вбежал, заключенные повернулись и тотчас же снова окружили его. Кто-то из задних рядов, может быть - Чалый, с ножом пробивался вперед. Узкое белое лезвие я увидел сразу. На эту крошечную железку падал весь свет барака... - Назад! - крикнул я, хватая Чалого за рукав. - От греха, начальник, - сдавленно выговорил зек. Я ухватил Чалого за телогрейку и сдернул ее до локтей. Потом ударил его сапогом в живот. Через секунду я был возле Онучина. Помню, расстег- нул манжеты гимнастерки. Заключенные, окружив нас, ждали сигнала или хотя бы резкого движения. Что-то безликое и страшное двигалось на меня. С грохотом распахнулась дверь. На порог шагнул Борташевич в ослепи- тельных яловых сапогах. Меня он заметил сразу и, понижая голос, выгово- рил: - Через одного... Слово коммуниста... Без суда... Угрожавшее мне чу- довище распалось на десяток темных фигур. Я взял Онучина за плечо. Мы втроем ушли из барака. За спиной раздался голос бугра: - Эх, бакланье вы помойное! Разве с вами дело замочишь?!.. Мы шли вдоль забора под охраной часовых. Когда достигли вахты, Борта- шевич сказал Онучину: - Иди в ШИЗО. Жди, когда переведут в другой лагерь. Онучин тронул меня за рукав. Его рот был горестно искривлен. - Нет в жизни правды, - сказал он. - Иди, - говорю... Рано утром я постучался к доктору. В его кабинете было просторно и чисто. - На что жалуетесь? - выговорил он, поднимая близорукие глаза. Затем быстро встал и подошел ко мне: - Ну что же вы плачете? Позвольте, я хоть дверь запру... 30 мая 1982 года. Нью-Йорк Я вспоминаю случай под Иоссером. В двух километрах от лагеря была расположена сельская школа. В школе работала учительница, тощая женщина с металлическими зубам

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования