Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Довлатов Сергей. Компромисс -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  -
войство. Они не злопамятны хотя бы потому, что ленивы. Им не хватает сил для мстительного рвения. Для подлинного зла им не хватает чистого энтузиазма. За многие годы благополучия их чувства притупляются до снисходительности. Их мысли так безжизненны, что это временами напоминает доброту. Редактор "Советской Эстонии" был человеком добродушным. Разумеется, до той минуты, пока не становился жестоким и злым. Пока его не вынуждали к этому соответствующие инструкции. Известно, что порядочный человек тот, кто делает гадости без удовольствия... Короче, Бушу разрешили печататься. Первое время его заметки редактировались с особой тщательностью. Затем стало ясно, что Буш изменился, повзрослел. Его корреспонденции становились все более объемистыми и значительными по тематике. Три или четыре очерка Буша вызвали небольшую сенсацию. На фоне местных журналистских кадров он заметно выделялся. В декабре редактор снова заговорил о предоставлении Бушу штатного места. Кроме того, за Буша ратовали все стареющие женщины из месткома. Да и мы с Шаблинским активно его поддерживали. На одной летучке я сказал: "Необходимо полнее использовать Буша. Иначе мы толкнем его на скользкий диссидентский путь..." Трудоустройство Буша приобрело характер идеологического мероприятия. Главный редактор, улыбаясь, поглядывал в его сторону. Судьба его могла решиться в обозримом будущем. Подошел Новый год. Намечалась традиционная конторская вечеринка. Как это бывает в подобных случаях, заметно активизировались лодыри. Два алкоголика метранпажа побежали за водкой. Толстые девицы из отдела писем готовили бутерброды. Выездные корреспонденты Рушкис и Богданов накрывали столы. Работу в этот день закончили пораньше. Внештатных авторов просили не расходиться. Редактор вызвал Буша и сказал: - Надеюсь, мы увидимся сегодня вечером. Я хочу сообщить вам приятную новость. Сотрудники бродили по коридорам. Самые нетерпеливые заперлись в отделе быта. Оттуда доносился звон стаканов. Некоторые ушли домой переодеться. К шести часам вернулись. Буш щеголял в заграничном костюме табачного цвета. Его лакированные туфли сверкали. Сорочка издавала канцелярский шелест. - Ты прекрасно выглядишь, - сказал я ему. Буш смущенно улыбнулся: - Вчера Галина зубы продала. Отнесла ювелиру две платиновые коронки. И купила мне всю эту сбрую. Ну как я могу ее после этого бросить!.. Мы расположились в просторной комнате секретариата. Шли заключительные приготовления. Все громко беседовали, курили, смеялись. Вообще редакционные пьянки - это торжество демократии. Здесь можно подшутить над главным редактором. Решить вопрос о том, кто самый гениальный журналист эпохи. Выразить кому-то свои претензии. Произнести неумеренные комплименты. Здесь можно услышать, например, такие речи: - Старик, послушай, ты - гигант! Ты - Паганини фоторепортажа! - А ты, - доносится ответ, - Шекспир экономической передовицы!.. Здесь же разрешаются текущие амурные конфликты. Плетутся интриги. Тайно выдвигаются кандидаты на Доску почета. Иначе говоря, каждодневный редакционный бардак здесь становится нормой. Окончательно воцаряется типичная для редакции атмосфера с ее напряженным, лихорадочным бесплодием... Буш держался на удивление чопорно и строго. Сел в кресло у окна. Взял с полки книгу. Погрузился в чтение. Книга называлась "Трудные случаи орфографии и пунктуации". Наконец всех пригласили к столу. Редактор дождался полной тишины и сказал: - Друзья мои! Вот и прошел еще один год, наполненный трудом. Нам есть что вспомнить. Были у нас печали и радости. Были достижения и неудачи. Но в целом, хочу сказать, газета добилась значительных успехов. Все больше мы публикуем серьезных, ярких и глубоких материалов. Все реже совершаем мы просчеты и ошибки. Убежден, что в наступающем году мы будем работать еще дружнее и сплоченнее... Сегодня мне звонили из Центрального Комитета. Иван Густавович Кэбин шлет вам свои поздравления. Разрешите мне от души к ним присоединиться. С Новым годом, друзья мои!.. После этого было множество тостов. Пили за: главного редактора и ответственного секретаря. За скромных тружеников - корректоров и машинисток. За внештатных корреспондентов и активных рабкоров. Кто-то говорил о политической бдительности. Кто-то предлагал создать футбольную команду. Редакционный стукач Игорь Гаспль призывал к чувству локтя. Мишка Шаблинский предложил тост за очаровательных женщин... Комната наполнилась дымом. Все разбрелись с фужерами по углам. Закуски быстро таяли. Торшина из отдела быта уговаривала всех спеть хором. Фима Быковер раздавал долги. Завхоз Мелешко сокрушался: - Видимо, я так и не узнаю, кто стянул общественный рефлектор!.. Вскоре появилась уборщица Хильда. Надо было освобождать помещение. - Еще минут десять, - сказал редактор и лично протянул Хильде бокал шампанского. Затем на пороге возникла жена главного редактора - Зоя Семеновна. В руках она несла громадный мельхиоровый поднос. На подносе тонко дребезжали чашечки с кофе. До этого Буш сидел неподвижно. Фужер он поставил на крышку радиолы. На коленях его лежал раскрытый справочник. Потом Буш встал. Широко улыбаясь, приблизился к Зое Семеновне. Внезапно произвел какое-то стремительное футбольное движение. Затем - могучим ударом лакированного ботинка вышиб поднос из рук ошеломленной женщины. Помещение наполнилось звоном. Ошпаренные сотрудники издавали пронзительные вопли. Люба Торшина, вскрикнув, потеряла сознание... Четверо внештатников схватили Буша за руку. Буш не сопротивлялся. На лице его застыла счастливая улыбка. Кто-то уже звонил в милицию. Кто-то - в "скорую помощь",.. Через три дня Буша обследовала психиатрическая комиссия. Признала его совершенно вменяемым. В результате его судили за хулиганство. Буш получил два года - условно. Хорошо еще, что редактор не добивался более сурового наказания. То есть Буш легко отделался. Но о журналистике ему теперь смешно было и думать... Тут я на месяц потерял Буша из виду. Ездил в Ленинград устраивать семейные дела. Вернувшись, позвонил ему - телефон не работал. Я не забыл о Буше. Я надеялся увидеть его в центре города. Так и случилось. Буш стоял около витрины фотоателье, разглядывая каких-то улыбающихся монстров. В руке он держал половинку французской булки. Все говорило о его совершенной праздности. Я предложил зайти в бар "Кунгла". Это было рядом. Буш сказал: - Я там должен. - Много? - Рублей шесть. - Вот и хорошо, - говорю, - заодно рассчитаемся. Мы разделись, поднялись на второй этаж, сели у окна. Я хотел узнать, что произошло. Ради чего совершил Буш такой дикий поступок? Что это было - нервная вспышка? Помрачение рассудка? Буш сам заговорил на эту тему: - Пойми, старик! В редакции - одни шакалы... Затем он поправился: - Кроме тебя, Шаблинского и четырех несчастных старух... Короче, там преобладают свиньи. И происходит эта дурацкая вечеринка. И начинаются все эти похабные разговоры. А я сижу и жду, когда толстожопый редактор меня облагодетельствует. И возникает эта кривоногая Зойка с подносом. И всем хочется только одного - лягнуть ногой этот блядский поднос. И тут я понял - наступила ответственная минута. Сейчас решится - кто я. Рыцарь, как считает Галка, или дерьмо, как утверждают все остальные? Тогда я встал и пошел... Мы просидели в баре около часа. Мне нужно было идти в редакцию. Брать интервью у какого-то прогрессивного француза. Я спросил: - Как Галина? - Ничего, - сказал Буш, - перенесла операцию... У нее что-то женское... Мы спустились в холл. Инвалид-гардеробщик за деревянным барьером пил чай из термоса. Буш протянул ему алюминиевый номерок. Гардеробщик внезапно рассердился: - Это типичное хамство - совать номерок цифрой вниз!.. Буш выслушал его и сказал: - У каждого свои проблемы... После того дня мы виделись редко. Я был очень занят в редакции. Да еще готовил к печати сборник рассказов. Как-то встретил Буша на ипподроме. У него был вид опустившегося человека. Пришлось одолжить ему немного денег. Буш поблагодарил и сразу же устремился за выпивкой. Я не стал ждать и ушел. Потом мы раза два сталкивались на улице и в трамвае. Буш опустился до последней степени. Говорить нам было не о чем. Летом меня послали на болгарский кинофестиваль. Это была моя первая заграничная командировка. То есть знак политического доверия ко мне и явное свидетельство моей лояльности. Возвратившись, я услышал поразительную историю. В Таллинне праздновали 7 Ноября. Колонны демонстрантов тянулись в центр города. Трибуны для правительства были воздвигнуты у здания Центрального Комитета. Звучала музыка. Над площадью летали воздушные шары. Диктор выкрикивал бесчисленные здравицы и поздравления. Люди несли транспаранты и портреты вождей. Милиционеры следили за порядком. Настроение у всех было приподнятое. Что ни говори, а все-таки праздник. Среди демонстрантов находился Буш. Мало того, он нес кусок фанеры с деревянной ручкой. Это напоминало лопату для уборки снега. На фанере зеленой гуашью было размашисто выведено: "Дадим суровый отпор врагам мирового империализма!" С этим плакатом Буш шел от Кадриорга до фабрики роялей. И только тут, наконец, милиционеры спохватились. Кто это - "враги мирового империализма"? Кому это - "суровый отпор"?.. Буш не сопротивлялся. Его сунули в закрытую черную машину и доставили на улицу Пагари. Через три минуты Буша допрашивал сам генерал Порк. Буш отвечал на вопросы спокойно и коротко. Вины своей категорически не признавал. Говорил, что все случившееся - недоразумение, ошибка, допущенная по рассеянности. Генерал разговаривал с Бушем часа полтора. Временами был корректен, затем неожиданно повышал голос. То называл Буша Эрнстом Леопольдовичем, то кричал ему: "Расстреляю, собака!" В конце концов Бушу надоело оправдываться. Он попросил карандаш и бумагу. Генерал, облегченно вздохнув, протянул ему авторучку: - Чистосердечное признание может смягчить вашу участь... Минуту Буш глядел в окно. Потом улыбнулся и красивым, стелющимся почерком вывел: "Заявление". И дальше: "1. Выражаю чувство глубокой озабоченности судьбами христиан-баптистов Прибалтики и Закавказья! 2. Призываю американскую интеллигенцию чутко реагировать на злоупотребления Кремля в области гражданских свобод! 3. Требую права беспрепятственной эмиграции на мою историческую родину - в федеративную Республику Германии! Подпись - Эрнст Буш, узник совести". Генерал прочитал заявление и опустил его в мусорную корзину. Он решил применить старый, испытанный метод. Просто взял и ушел без единого слова. Эта мера, как правило, действовала безотказно. Оставшись в пустом кабинете, допрашиваемые страшно нервничали. Неизвестность пугала их больше, чем любые угрозы. Люди начинали анализировать свое поведение. Лихорадочно придумывать спасительные ходы. Путаться в нагромождении бессмысленных уловок. Мучительное ожидание превращало их в дрожащих тварей. Этого-то генерал и добивался. Он возвратился минут через сорок. То, что он увидел, поразило его. Буш мирно спал, уронив голову на кипу протоколов. Впоследствии генерал рассказывал: - Чего только не бывало в моем кабинете! Люди перерезали себе вены. Сжигали в пепельнице записные книжки. Пытались выброситься из окна. Но чтобы уснуть - это впервые!.. Буша увезли в психиатрическую лечебницу. Происшедшее казалось генералу явным симптомом душевной болезни. Возможио, генерал был недалек от истины. Выпустили Буша только через полгода. К этому времени и у меня случились перемены. Трудно припомнить, с чего это началось. Раза два я сказал что-то лишнее. Поссорился с Гасплем, человеком из органов. Однажды явился пьяный в ЦК. На конференции эстонских писателей возражал самому товарищу Липпо... Чтобы сделать газетную карьеру, необходимы постоянные возрастающие усилия. Остановиться - значит капитулировать. Видимо, я не рожден был для этого. Затормозил, буксуя, на каком-то уровне, и все... Вспомнили, что я работаю без таллиннской прописки. Дознались о моем частично еврейском происхождении. Да и контакты с Бушем не укрепляли мою репутацию. А тут еще начались в Эстонии политические беспорядки. Группа диссидентов обратилась с петицией к Вальдхайму. Потребовали демократизации и самоопределения. Через три дня их меморандум передавало западное радио. Еще через неделю из Москвы последовала директива - усилить воспитательную работу. Это означало - кого-то разжаловать, выгнать, понизить. Все это, разумеется, помимо следствия над авторами меморандума. Завхоз Мелешко говорил в редакции: - Могли обратиться к собственному начальству! Выдумали еще какого-то Хайма... Я был подходящим человеком для репрессий. И меня уволили. Одновременно в типографии был уничтожен почти готовый сборник моих рассказов. И все это для того. чтобы рапортовать кремлевским боссам - меры приняты! Конечно, я был не единственной жертвой. В эти же дни закрыли ипподром - рассадник буржуазных настроений. В буфете Союза журналистов прекратили торговлю спиртными напитками. Пропала ветчина из магазинов. Хотя это уже другая тема... В общем, с эстонским либерализмом было покончено. Лучшая часть народа - двое молодых ученых - скрылись в подполье... Меня лишили штатной должности. Рекомендовали уйти "по собственному желанию". Опять советовали превратиться в рабкора. Я отказался. Пора мне было ехать в Ленинград. Тем более, что семейная жизнь могла наладиться. На расстоянии люди становятся благоразумнее. Я собирал вещи на улице Томпа. Вдруг зазвонил телефон. Я узнал голос Буша: - Старик, дождись меня! Я еду! Вернее - иду пешком. Денег - ни копейки. Зато везу тебе ценный подарок... Я спустился за вином. Минут через сорок появился Буш. Выглядел он лучше, чем полгода назад. Я спросил: - Как дела? - Ничего. Буш рассказал мне, что его держат на учете в психиатрической лечебнице. Да еще регулярно таскают в КГБ. Затем Буш слегка оживился и понизил голос: - Вот тебе сувенир на память. Он расстегнул пиджак. Достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги. Протянул мне его с довольным видом. - Что это? - спросил я. - Стенгазета. - Какая стенгазета? - Местного отделения КГБ. Видишь название - "Щит и меч". Тут масса интересного. Какого-то старшину ругают за пьянку. Есть статья о фарцовщиках. А вот стихи про хулиганов: Стиляга угодил бутылкой В орденоносца-старика! Из седовласого затылка Кровь хлещет, будто с родника... - А что, - сказал Буш, - неплохо... Потом начал рассказывать, как ему удалось завладеть стенгазетой: - Вызывает меня этот чокнутый Сорокин. Затевает свои идиотские разговоры. Я опровергаю все его доводы цитатами из Маркса. Сорокин уходит. Оставляет меня в своем педерастическом кабинете. Я думаю - что бы такое захватить Сереге на память? Вижу - на шкафу стенгазета. Схватил, засунул под рубаху. Дарю тебе в качестве сувенира... - Давай, - говорю, - сожжем ее к черту! От греха подальше. - Давай, - согласился Буш. Мы разорвали стенгазету на клочки и подожгли ее в унитазе. Я начинал опаздывать. Вызвал такси. Буш поехал со мной на вокзал. На перроне он схватил меня за руку: - Что я могу для тебя сделать? Чем я могу тебе помочь? - Все нормально, - говорю. Буш на секунду задумался, принимая какое-то мучительное решение. - Хочешь, - сказал он, - женись на Галине? Уступаю как другу. Она может рисовать цветы на продажу. А через неделю родятся сиамские котята. Женись, не пожалеешь! - Я, - говорю, - в общем-то, женат. - Дело твое, - сказал Буш. Я обнял его и сел в поезд. Буш стоял на перроне один. Кажется, я не сказал, что он был маленького роста. Я помахал ему рукой. В ответ Буш поднял кулак - "рот фронт!". Затем растопырил пальцы - "виктори!". Поезд тронулся. Шестой год я живу в Америке. Со мной жена и дочь Катя. Покупая очередные джинсы, Катя минут сорок топчет их ногами. Затем проделывает дырки на коленях... Недавно в Бруклине меня окликнул человек. Я присмотрелся и узнал Гришаню. Того самого, который вез меня из Ленинграда. Мы зашли в ближайший ресторан. Гришаня рассказал, что отсидел всего полгода. Затем удалось дать кому-то взятку, и его отпустили. - Умел брать - сумей дать, - философски высказался Гришаня. Я спросил его - как Буш? Он сказал: - Понятия не имею. Шаблинского назначили ответственным секретарем... Мы договорились, что созвонимся. Я так и не позвонил. Он тоже... Месяц назад я прочитал в газетах о капитане Руди. Он пробыл четыре года в Мордовии. Потом за него вступились какие-то организации. Капитана освободили раньше срока. Сейчас он живет в Гамбурге. О Буше я расспрашивал всех, кого только мог. По одним сведениям, Буш находится в тюрьме. По другим - женился на вдове министра рыбного хозяйства. Обе версии правдоподобны. И обе внушают мне горькое чувство. Где он теперь, диссидент и красавец, шизофреник, поэт и герой, возмутитель спокойствия, - Эрнст Леопольдович Буш?! КОМПРОМИСС ОДИННАДЦАТЫЙ ("Советская Эстония". Август. 1976 г.) "ТАЛЛИНН ПРОЩАЕТСЯ С ХУБЕРТОМ ИЛЬВЕСОМ. Вчера на кладбище Линнаметса был похоронен верный сын эстонского народа, бессменный директор телестудии, Герой Социалистического Труда, Хуберт Вольдемарович Ильвес. Вся жизнь Хуберта Ильвеса была образцом беззаветного служения делу коммунизма. Его отличали неизменное чувство ответственности, внимание к людям и удивительная личная скромность... Под звуки траурного марша видные представители общественности несут украшенный многочисленными венками гроб с телом покойного. Над свежей могилой звучат торжественные слова прощания... В траурном митинге приняли участие видные партийные и советские работники, коллеги покойного, сотрудники радио, телевидения и крупнейших эстонских газет. Память о Хуберте Ильвесе будет вечно жить в наших сердцах". - Товарищ Довлатов, у вас имеется черный костюм? Редактор недовольно хмурит брови. Ему неприятно задавать такой ущербный вопрос сотруднику республиканской партийной газеты. У редактора бежевое младенческое лицо, широкая поясница и детская фамилия - Туронок. - Нет, - сказал я, - у меня джемпер. - Не сию минуту, а дома. - У меня вообще нет костюма, - говорю. Я мог бы объяснить, что и дома-то нет, пристанища, жилья. Что я снимаю комнату бог знает где... - Как же вы посещаете театр? Я мог бы сказать, что не посещаю театра. Но в газете только что появилась моя рецензия на спектакль "Бесприданница". Я написал ее со слов Димы Шера. Рецензию хвалили за полемичность... - Впрочем, давайте говорить по существу, - устал редактор, - скончался Ильвес. В силу гнусной привычки ко лжи я изобразил уныние. - Вы знали его? - спросил редактор. - Нет, - говорю. - Ильвес был директором телестудии. Похороны его

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования