Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Довлатов Сергей. Компромисс -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  -
- серьезное мероприятие. Надеюсь, это ясно? - Да. - Должен присутствовать человек от нашей редакции. Мы собирались послать Шаблинского. - Правильно, - говорю, - Мишка у них без конца халтурит. Редактор поморщился. - Михаил Борисович занят. Едет в командировку на остров Сааремаа. Кленский отпадает. Тут нужен человек с представительной внешностью. У Буша запой и так далее. Остановились на вашей кандидатуре. Умоляю, не подведите. Нужно будет произнести короткую теплую речь. Необходимо, чтобы... В общем, держитесь так, будто хорошо знали покойного... - Разве у меня представительная внешность? - Вы рослый, - снизошел Туронок, - мы посоветовались с Клюхиной. А, думаю, Галочка, впрочем, ладно... - Генрих Францевич, - сказал я, - мне это не нравится. Отдает мистификацией. Ильвеса я не знал. Фальшиво скорбеть не желаю. Направьте Шаблинского. А я, так и быть, поеду на Сааремаа. - Это исключено. Вы не создаете проблемных материалов. - Не поручают, я и не создаю. - Вам поручили корреспонденцию о немцах, вы отказались. - Я считаю, их нужно отпустить. - Вы наивный человек. Мягко говоря. - А что? В Союзе немцев больше, чем армян. Но они даже автономии лишены. - Да какие они немцы?! Это третье поколение колонистов. Они давно в эстонцев превратились. Язык, культура, образ мыслей... Типичные эстонцы. Отцы и деды в Эстонии жили... - Дед Бори Ройблата тоже жил в Эстонии. И отец жил в Эстонии. Но Боря так и остался евреем. И ходит без работы... - Знаете, Довлатов, с вами невозможно разговаривать. Какие-то демагогические приемы. Мы дали вам работу, пошли навстречу. Думали, вы повзрослеете. Будете держаться немного солиднее... - Я же работаю, пишу. - И даже неплохо пишете. Сам Юрна недавно цитировал одну вашу фразу: "...Конструктивная идея затерялась в хаосе безответственного эксперимента..." Речь идет о другом. Ваша аполитичность, ваш инфантилизм... постоянно ждешь от вас какого-нибудь демарша. Вы зарабатываете двести пятьдесят рублей. К вам хорошо относятся, ценят ваш юмор, ваш стиль. Где отдача, спрашивается? Почему я должен тратить время на эти бесплодные разговоры? Я настоятельно прошу вас заменить Шаблинского. Он временно дађт вам свой пиджак. Примерьте. Там, на вешалке... Я примерил. - Ну и лацканы, - говорю, - сюда бы орден Красного Знамени... - Все, - прервал меня редактор, - идите. Я ненавижу кладбищенские церемонии. Не потому, что кто-то умер, ведь близких хоронить мне не доводилось. А к посторонним я равнодушен. И все-таки ненавижу похороны. На фоне чьей-то смерти любое движение кажется безнравственным. Я ненавижу похороны за ощущение красивой убедительной скорби. За слезы чужих, посторонних людей. За подавляемое чувство радости: "Умер не ты, а другой". За тайное беспокойство относительно предстоящей выпивки. За неумеренные комплименты в адрес покойного. (Мне всегда хотелось крикнуть: "Ему наплевать. Будьте снисходительнее к живым. То есть ко мне, например".) И вот я должен, заменив Шаблинского, участвовать в похоронных торжествах, скорбеть и лицемерить. Звоню на телестудию: - Кто занимается похоронами? - Сам Ильвес. Я чуть не упал со стула. - Рандо Ильвес, сын покойного, И организационная комиссия. - Как туда позвонить? Записываю... Спасибо. Звоню. Отвечают с прибалтийским акцентом: - Вы родственник покойного? - Коллега. - Сотрудничаете на телевидении? - Да. - Ваша фамилия - Шаблинский? "Да", - чуть не сказал я. - Шаблинский в командировке. Мне поручено его заменить. - Ждем вас. Третий этаж, комната двенадцать. - Еду. В двенадцатой комнате толпились люди с повязками на рукавах. Знакомых я не встретил. Пиджак Шаблинского, хранивший его очертания, теснил и сковывал меня. Я чувствовал себя неловко, прямо дохлый кит в бассейне. Лошадь в собачьей конуре. Я помедлил, записывая эти метафоры. Женщина за столом окликнула меня: - Вы Шаблинский? - Нет. - От "Советской Эстонии" должен быть Шаблинский. - Он в командировке. Мне поручили его заменить. - Ясно. Текст выступления готов? - Текст? Я думал, это будет... взволнованная импровизация. - Есть положение... Текст необходимо согласовать. - Могу я представить его завтра? - Не трудитесь. Вот текст, подготовленный Шаблинским. - Чудно, - говорю, - спасибо. Мне вручили два листка папиросной бумаги. Читаю: "Товарищи! Как я завидую Ильвесу! Да, да, не удивляйтесь. Чувство белой зависти охватывает меня. Какая содержательная жизнь! Какие внушительные итоги! Какая завидная слава мечтателя и борца!.." Дальше шло перечисление заслуг, и наконец - финал: "...Спи, Хуберт Ильвес! Ты редко высыпался. Спи!" О том, чтобы произнести все это, не могло быть и речи. На бумаге я пишу все, что угодно. Но вслух, перед людьми... Обратился к женщине за столом: - Мне бы хотелось внести что-то свое... Чуточку изменить... Я не столь эмоционален... - Придется сохранить основу. Есть виза... - Разумеется. - Данные перепишите. Я переписал. - Отсебятины быть не должно. - Знаете, - говорю, - уж лучше отсебятина, чем отъеготина. - Как? - спросила женщина. - Ладно, - говорю, - все будет нормально. Теперь несколько слов о Шаблинском. Его отец был репрессирован. Дядя, профессор, упоминается в знаменитых мемуарах. Чуть ли не единственный, о ком говорится с симпатией. Миша рос в унылом лагерном поселке. Арифметику и русский ему преподавали корифеи советской науки... в бушлатах. Так складывались его жизненные представления. Он вырос прочным и толковым. Словам не верил, действовал решительно. Много читал. В нем уживались интерес к поэзии и любовь к технике. Не имея диплома, он работал конструктором. Поступил в университет. Стал промышленным журналистом. Гибрид поэзии и техники - отныне его сфера. Он был готов на все ради достижения цели. Пользовался любыми средствами. Цель представлялась все туманнее. Жизнь превратилась в достижение средств. Альтернатива добра и зла переродилась в альтернативу успеха и неудачи. Активная жизнедеятельность затормозила нравственный рост. Когда нас познакомили, это был типичный журналист с его раздвоенностью и цинизмом. О журналистах замечательно высказался Форд: "Честный газетчик продается один раз". Тем не менее я считаю это высказывание идеалистическим. В журналистике есть скупочные пункты, комиссионные магазины и даже барахолка. То есть перепродажа идет вовсю. Есть жизнь, прекрасная, мучительная, исполненная трагизма, И есть работа, которая хорошо оплачивается. Работа по созданию иной, более четкой, лишенной трагизма, гармонической жизни. На бумаге. Сидит журналист и пишет: "Шел грозовой девятнадцатый..." Оторвался на минуту и кричит своей постылой жене: "Гарик Лернер обещал мне сделать три банки растворимого кофе..." Жена из кухни: "Как. Лернера еще не посадили?" Но перо уже скользит дальше. Допустим: "...Еще одна тайна вырвана у природы..." Или там: "...В Нью-Йорке левкои не пахнут..." В жизни газетчика есть все, чем прекрасна жизнь любого достойного мужчины. Искренность? Газетчик искренне говорит не то, что думает. Творчество? Газетчик без конца творит, выдавая желаемое за действительное. Любовь? Газетчик нежно любит то, что не стоит любви. Впрочем, мы отвлеклись. С телевидения я поехал к Марине. Целый год между нами происходило что-то вроде интеллектуальной близости. С оттенком вражды и разврата. Марина трудилась в секретариате нашей газеты. До и после работы ею владели скептицизм и грубоватая прямота тридцатилетней незамужней женщины. Когда-то она была подругой Шаблинского. Как и все остальные сотрудницы нашей редакции. Все они без исключения рано или поздно уступали его домогательствам. Секрет такого успеха был мне долгое время неясен. Затем я понял, в чем дело. Шаблинский убивал недвусмысленностью своих посягательств. Объявил, например, практикантке из Литвы, с которой был едва знаком: - Я вас люблю. И даже возможный триппер меня не остановит. Как-то говорю ему: - Мишка, я не ханжа. Но у тебя четыре дамы. Скоро Новый год. Не можешь же ты пригласить всех четверых. - Почему? - спросил Шаблинский. - Будет скандал. - Не исключено, - задумался он. - Так как же? Шаблинский подумал, вздохнул и сказал: - Если бы ты знал, какая это серьезная проблема... С Мариной он расстался потому, что задумал жениться. Марина в жены не годилась. Было ей, повторяю, около тридцати, курящая и много знает. Мишу интересовал традиционный еврейский брачный вариант. Чистая девушка с хозяйственными наклонностями. Кто-то его познакомил. Действительно, милая Розочка, с усиками. Читает, разбирается. Торговый папа... Роза хлопала глазами, повторяя: - Ой, как я буду замужем?! У меня ж опыта нет. - Чего нет? - хохотал Шаблинский... А Марину бросил. И тут подвернулся я. Задумчивый, вежливый, честный. И она меня как бы увидела впервые. Впервые оценила. Есть в моих добродетелях интересное свойство. Они расцветают и становятся заметными лишь на фоне какого-нибудь безобразия. Вот меня и любят покинутые дамы. Сначала она все про Шаблинского говорила: - Ты знаешь, он ведь по-своему любил меня. Как-то я его упрекнула: "Не любишь". Что, ты думаешь, он сделал? Взял мою одежду, сумочку и повесил... - Куда? - спрашиваю. - Какой ты... Это было ночью. Полный интим. Я говорю: "Не любишь!" А он взял одежду, сумочку и повесил. На это самое. Чтобы доказать, какой он сильный. И как меня любит... Итак, с телевидения еду к Марине. Дом ее в районе новостроек заселен коллегами-газетчиками. Выйдешь из троллейбуса - пустырь, громадный дом, и в каждом окне - сослуживец. Поднялся на четвертый этаж, звоню. И тут вспоминаю, что на мне пиджак Шаблинского. Распахнулась дверь. Марина глядит на меня с удивлением. Может, подумала, что я Шаблинского (из ревности) зарезал, а клифт его - украл... (У женщин на одежду память какая-то сверхъестественная. Моя жена говорила о ком-то: "Да ты его знаешь. Отлично знаешь. Такой несимпатичный, в черных ботинках с коричневыми шнурками".) У хорошего человека отношения с женщинами всегда складываются трудно. А я человек хороший. Заявляю без тени смущения, потому что гордиться тут нечем. От хорошего человека ждут соответствующего поведения. К нему предъявляют высокие требования. Он тащит на себе ежедневный мучительный груз благородства, ума, прилежания, совести, юмора. А затем его бросают ради какого-нибудь отъявленного подонка. И этому подонку рассказывают, смеясь, о нудных добродетелях хорошего человека. Женщины любят только мерзавцев, это всем известно. Однако быть мерзавцем не каждому дано. У меня был знакомый валютчик Акула. Избивал жену черенком лопаты. Подарил ее шампунь своей возлюбленной. Убил кота. Один раз в жизни приготовил ей бутерброд с сыром. Жена всю ночь рыдала от умиления и нежности. Консервы девять лет в Мордовию посылала. Ждала... А хороший человек, кому он нужен, спрашивается?.. Итак, я в чужом пиджаке. - В чем дело? - говорит Марина, усмотрев в этом переодевании какое-то сексуальное надругательство. Какую-то оскорбительную взаимозаменяемость чувств... - Это Мишкин пиджак, - говорю, - на время, для солидности. - Хочешь сделать мне предложение? (Юмор с примесью желчи.) - Будь я серьезным человеком - запросто. - Не пугайся. - Я должен выступить на похоронах. Ильвес умер, - Ильвес? С телевидения? Кошмар... Ты ел? - Не помню. Я Ильвеса в глаза не видел. - Есть бульон с пирожками и утка. - Давай. Может сбегать? - У меня есть. На донышке... Знаю я эти культурные дома. Иконы, самовары, Нефертити... Какие-то многозначительные черепки... Уйма книг, и все новенькие... А водки - на донышке. Вечно на донышке. И откуда она берется? Кто-то принес? Не допил? Занялся более важными делами? Ревновать я не имею права. Жена, алименты... Долго рассказывать. Композиция рухнет... - Откуда водка? - спрашиваю, - Кто здесь был? Я не ревную, мне безразлично. Это у нас игра такая. - Эдик заходил. У него депрессия. Имеется в виду поэт Богатыреев. Затянувшаяся фамилия, очки, безумный хохот. Видел я книгу его стихов. То ли "Гипотенуза добра", то ли "Биссектриса блюдца". Что-то в этом роде. Белые стихи. А может, ошибаюсь. Например, такие: Мы рядом шли, как две слезы, И не могли соединиться... И дальше указание: "Ночь 21 - 22 декабря. Скорый поезд Ленинград - Таллинн". - У него всегда депрессия. Рабочее состояние. - А у Буша рабочее состояние - запой... - Не будь злым! - Ладно... - Хочешь посмотреть, что я в дневнике написала? Относительно тебя. Марина принесла вишневого цвета блокнот. На обложке золотые буквы: "Делегату Таллиннской партийной конференции". - Здесь не читай. И здесь не читай. Вот это, "Он был праздником моего тела и гостем моей души. Ночь 19 - 20 августа 1975 года". Я прочел и содрогнулся. Комнату заполнил нестерпимый жар. Голубые стены косо поползли вверх. Перед глазами раскачивались эстампы. Приступ удушья вышвырнул меня за дверь. С шуршанием задевая обои, я устремился в ванную. Склонился к раковине, опершись на ее холодные фаянсовые борта. Меня стошнило. Я сунул голову под кран. Ледяная вода потекла за шиворот. Марина деликатно ждала в коридоре. Затем спросила: - Пил вчера? - Ох, не приставай... - Обидно наблюдать, как гибнет человек. - Знаешь, - говорю, - проиграть в наших условиях, может быть, достойнее, чем выиграть. - Тебе нравится чувствовать себя ущербным. Ты любуешься своими неудачами, кокетничаешь этим... - Лимон у тебя есть? - Сейчас. Сижу жую лимон. Выражение лица - соответствующее. А Марина твердит свое: - Истинный талант когда-нибудь пробьет себе дорогу. Рано или поздно состоится. Пиши, работай, добивайся... - Я добиваюсь. Я, кажется, уже добился. Меня обругал инструктор ЦК по культуре. Послушай, а где это самое? Ты говорила - на донышке... Марина принесла какую-то чепуху в заграничной бутылке, два фужера. Включила проигрыватель. Естественно - Вивальди. Давно ассоциируется с выпивкой... - Знаешь, - говорю, - я мечтал побыть в нормальной обстановке. - Мне хочется видеть тебя сильным, ясным, целеустремленным. - Это значит - быть похожим на Шаблинского. - Вовсе нет. Будь естественным. Вероятно, для меня естественно быть неестественным. - Ты все чрезмерно усложняешь. Быть порядочным человеком не такое уж достижение. - А ты попробуй. - Хамить не обязательно. Иправда, думаю, чего это я... Красивая жещина. Стоит руку протянуть. Протянул. Выключил музыку. Опрокинул фужер... Слышу: "Мишка, я сейчас умру!" И едва уловимый дребезжащий звук. Это Марина далекой, свободной, невидимой, лишней рукой утвердила фужер... - Мишка, - говорю, - в командировке. - О Господи!... Мне стало противно, и я ушел. Вернее, остался. Наутро текст моего выступления был готов. "Товарищи! Грустное обстоятельство привело нас сюда. Скончался Хуберт Ильвес, видный администратор, партиец, человек долга..." Далее шло перечисление заслуг. Несколько беллетризированный вариант трудовой книжки. И наконец - финал: "Память о нем будет жить в наших сердцах!.." С этим листком я поехал на телевидение. Там прочитали и говорят: - Несколько абстрактно. А впрочем, это даже хорошо. По контрасту с более официальными выступлениями. Я позвонил в редакцию. Мне сказали: - Ты в распоряжении похоронной комиссии. До завтра. Чао! В похоронной комиссии царила суета, напоминавшая знакомую редакционную атмосферу с ее фальшивой озабоченностью и громогласным лихорадочным бесплодием. Я курил на лестнице возле пожарного стенда. Тут меня окликнул Быковер. В любой редакции есть такая нестандартная фигура - еврей, безумец, умница. Как в любом населенном пункте - городской сумасшедший. Судьба Быковера довольно любопытна. Он был младшим сыном ревельского фабриканта. Окончил Кембридж. Затем буржуазная Эстония пала. Как прогрессивно мыслящий еврей, Фима был за революцию. Поступил в иностранный отдел республиканской газеты. (Пригодилось знание языков.) И вот ему дали ответственное поручение. Позвонить Димитрову в Болгарию. Заказать поздравление к юбилею Эстонской Советской Республики. Быковер позвонил в Софию. Трубку взял секретарь Димитрова. - Говорят с Таллинна, - заявил Быковер, оставаясь евреем при всей своей эрудиции. - Говорят с Таллинна, - произнес он. В ответ прозвучало: - "Дорогой товарищ Сталин! Свободолюбивый народ Болгарии приветствует вас. Позвольте от имени трудящихся рапортовать..." - Я не Сталин, - добродушно исправил Быковер, - я - Быковер. А звоню я то, что хорошо бы в смысле юбилея организовать коротенькое поздравление... Буквально пару слов... Через сорок минут Быковера арестовали. За кощунственное сопоставление. За глумление над святыней. За идиотизм. После этого было многое. Следствие, недолгий лагерь, фронт, где Быковер вымыл песком и щелочью коровью тушу. ("Вы говорили - мой тщательно, я и мыл щчательно...") Наконец он вернулся. Поступил в какую-то библиотеку. Диплома не имел (Кембридж не считается). Платили ему рублей восемьдесят. А между тем Быковер женился. Жена постоянно болела, но исправно рожала. Нищий, запуганный, полусумасшедший, Быковер топтался в редакционных холлах. Писал грошовые информации на редкость убогого содержания. "Около фабрики "Калев" видели лося". "В доме отставного майора зацвел исполинский кактус". "Вышел из печати очередной том Григоровича". И так далее. Быковер ежедневно звонил в роддом, не появилась ли тройня. Ежемесячно обозревал новинки ширпотреба. Ежегодно давал информацию к началу охотничьего сезона. Мы все его любили. - Здорово, Фима! - произнес я кощунственно бодрым голосом. - Такое несчастье, такое несчастье, - ответил Быковер. - Говорят, покойный был негодяем? - Не то слово, не то слово... - Слушай, Фима, - говорю, - ты хоть раз пытался выпрямиться? Заговорить в полный голос? Быковер взглянул на меня так, что я покраснел. - Знаешь, чего бы мне хотелось, - сказал он. - Мне бы хотелось стать невидимым. Чтобы меня вообще не существовало. Я бы охотно поменялся с Ильвесом, но у меня дети. Трое. И каждому нужны баретки. - Зачем ты сюда пришел? - Я не хотел. Я мыслил так: допустим, скончался Быковер. Разве Ильвес пришел бы его хоронить?! Никогда в жизни. Значит, и я не пойду. Но жена говорит: "Фима, иди. Там будут все, Там будут нужные люди..." - А я - нужный человек? - Не очень. Но ты - хороший человек... Выглянула какая-то девица с траурной повязкой: - Кто здесь Шаблинский? - Я, - говорю. - Понимаете, Ильвес в морге. Одели его прилично, в темно-синий костюм. А галстука не оказалось. Галстук только что доставил племянник. И еще, надо приколоть к лацкану значок Союза журналист

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования