Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Довлатов Сергей. Рассказы -
Страницы: - 1  - 2  - 3  -
ловкер и переходит на английский... Лиза говорит: -- То есть, конечно, приезжай. Хотя, ты знаешь... В общем, я ложусь довольно рано. Кстати, ты где? -- В "Октябрьской". -- Это минут сорок. -- Лиза! -- Хорошо, я жду. Но Олю я будить не собираюсь... Тут начались обычные советские проблемы. "Автопрокат" закрылся. Такси поймать не удавалось. Затормозил какой-то частник, взял у Головкера американскую сигарету и уехал. Приехал он в двенадцатом часу. Вернее, без четверти двенадцать. Позвонил. Ему открыли. Бывшая жена заговорила сбивчиво и почти виновато: -- Заходи... Ты не изменился... Я, откровенно говоря, рано встаю... Да заходи же ты, садись. Поставить кофе?.. Совсем не изменился... Ты носишь шляпу? -- Фирма "Борсалино", -- с отчаянием выговорил Головкер. Затем стащил нелепую, фисташкового цвета шляпу. -- Хочешь кофе? -- Не беспокойся. -- Оля, естественно, спит. Я дико устаю на работе. -- Я скоро уйду, -- ввернул Головкер. -- Я не об этом. Жить становится все труднее. Гласность, перестройка, люди возбуждены, чего-то ждут. Если Горбачева снимут, мы этого не переживем... Ты сказал -- подарки? Спасибо, оставь в прихожей. Чемоданы вернуть? -- Почтой вышлешь, -- неожиданно улыбнулся Головкер. -- Нет, я серьезно. -- Скажи лучше, как ты живешь? Ты замужем? Он задал этот вопрос небрежно, с улыбкой. -- Нет. Времени нет. Хочешь кофе? -- Где ты его достаешь? -- Нигде. -- Почему же ты замуж не вышла? -- Жизнь так распорядилась. Мужиков-то достаточно, и все умирают насчет пообщаться. А замуж -это дело серьезное. Ты не женился? -- Нет. -- Ну, как там в Америке? Головкер с радостью выговорил заранее приготовленную фразу: -- Знаешь, это прекрасно -- уважать страну, в которой живешь. Не любить, а именно уважать. Пауза. -- Может, взглянешь, что я там привез? Хотелось бы убедиться, что размеры подходящие. -- Нам все размеры подходящие, -- сказала Лиза, -- мы ведь безразмерные. Вообще-то спасибо. Другой бы и забыл про эти алименты. -- Это не алименты, -- сказал Головкер, -- это просто так. Тебе и Оле. -- Знаешь, как вас теперь называют? -- Кого? -- Да вас. -- Кого это -- вас? -- Эмигрантов. -- Кто называет? -- В газетах пишут -- "наши зарубежные соотечественники". А также -- "лица, в силу многих причин оказавшиеся за рубежом"... И снова пауза. Еще минута, и придется уходить. В отчаянии Головкер произносит: -- Лиза! -- Ну? Головкер несколько секунд молчит, затем вдруг: -- Ну, хочешь потанцуем? -- Что? -- У меня радиоприемник в чемодане. -- Ты ненормальный, Оля спит... Головкер лихорадочно думает -- ну, как еще ухаживают за женщинами? Как? Подарки остались за дверью. В ресторан идти поздно. Танцевать она не соглашается. И тут он вдруг сказал: -- Я пойду. -- Уже?.. А впрочем, скоро час. Надеюсь, ты мне позвонишь? -- Завтра у меня деловое свидание. Подумываю о небольшой концессии... -- Ты все равно звони. И спасибо за чемоданы. Не за чемоданы обиделся Головкер, а за чемоданы с подарками. Но промолчал. -- Так я пойду, -- сказал он. -- Не обижайся. Я буквально падаю с ног. Лиза проводила его. Вышла на лестничную площадку. -- Прощай, -- говорит, -- мой зарубежный соотечественник. Лицо, оказавшееся за рубежом... Головкер выходит на улицу. Сначала ему кажется, что начался дождь. Но это туман. В сгустившейся тьме расплываются желтые пятна фонарей. Из-за угла, качнувшись, выезжает наполненный светом автобус. Неважно, куда он идет. Наверное, в центр. Куда еще могут вести дороги с окраины? Головкер садится в автобус. Опускает монету. Сонный голос водителя произносит: -- Следующая остановка -- Ропшинская, бывшая Зеленина, кольцо... Головкер выходит. Оказывается между пустырем и нескончаемой кирпичной стеной. Вдали, почти на горизонте, темнеют дома с мерцающими желтыми и розовыми окнами. Откуда-то доносится гулкий монотонный стук. Как будто тикают огромные штампованные часы. Пахнет водорослями и больничной уборной. Головкер выкуривает последнюю сигарету. Около часа ловит такси. Интеллигентного вида шофер произносит: "Двойной тариф". Головкер механически переводит его слова на английский: "Дабл такс". Почему? Лучше не спрашивать. Да и зачем теперь Головкеру советские рубли? В дороге шофер заговаривает с ним о кооперации. Хвалит какого-то Нуйкина. Ругает какого-то Забежинского. Головкер упорно молчит. Он думает -- кажется, меня впервые приняли за иностранца. Затем он расплачивается с водителем. Дарит ему стандартную американскую зажигалку. Тот, не поблагодарив, сует ее в карман. Головкер машет рукой: -- Приезжайте в Америку! -- Бензина не хватит, -- раздается в ответ... На освещенном тротуаре перед гостиницей стоят две женщины в коротких юбках. Одна из них вяло приближается к Головкеру: -- Мужчина, вы приезжий? Показать вам город и его окрестности? -- Показать, -- шепчет он каким-то выцветшим голосом. И затем: -- Вот только сигареты кончились. Женщина берет его под руку: -- Купишь в баре. Головкер видит ее руки с длинными перламутровыми ногтями и туфли без задников. Замечает внушительных размеров крест поверх трикотажной майки с надписью "Хиропрактик Альтшуллер". Ловит на себе ее кокетливый и хмурый взгляд. Затем почти неслышно выговаривает: -- Девушка, извиняюсь, вы проститутка? В ответ раздается: -- Пошлости говорить не обязательно. А я-то думала -- культурный интурист с Европы. -- Я из Америки, -- сказал Головкер. -- Тем более... Дай три рубля вот этому, жирному. -- Деньги не проблема... Неожиданно Головкер почувствовал себя увереннее. Тем более что все это слегка напоминало западную жизнь. Через пять минут они сидели в баре. Тускло желтели лампы, скрытые от глаз морскими раковинами из алебастра. Играла музыка, показавшаяся Головкеру старомодной. Между столиками бродили официанты, чем-то напоминавшие хасидов. Головкеру припомнилась хасидская колония в районе Монтиселло. Этакий черно-белый пережиток старины в цветном кинематографе обычной жизни... Они сидели в баре. Пахло карамелью, мокрой обувью и водорослями из близко расположенной уборной. Над стойкой возвышался мужчина офицерского типа. Головкер протянул ему несколько долларов и сказал: -- Джинсы с тоником. Потом добавил со значением: -- Но без лимона. Он выпил и почувствовал себя еще лучше. -- Как вас зовут? -- спросил Головкер. -- Мамаша Люсенькой звала. А так -- Людмила. -- Руслан, -- находчиво представился Головкер. Он заказал еще два джина, купил сигареты. Ему хотелось быть любезным, расточительным. Он шепнул: -- Вы типичная Лайза Минелли. -- Минелли? -- переспросила женщина и довольно сильно толкнула его в бок. -- Размечтался... Людмилу тут, по-видимому, знали. Кому-то она махнула рукой. Кого-то не захотела видеть: "Извиняюсь, я пересяду". Кого-то даже угостила за его, Головкера, счет. Но Головкеру и это понравилось. Он чувствовал себя великолепно. Когда официант задел его подносом, Головкер сказал Людмиле: -- Это уже не хамство. Однако все еще не сервис... Когда его нечаянно облили пивом, Головкер засмеялся: -- Такого со мной не бывало даже в Шанхае... Когда при нем заговорили о политике, Головкер высказался так: -- Надеюсь, Горбачев хотя бы циник. Идеалист у власти -- это катастрофа... Когда его расспрашивали про Америку, в ответ звучало: -- Америка не рай. Но если это ад, то самый лучший в мире... Раза два Головкер обронил: -- Непременно расскажу об этом моему дружку Филу Керри... Потом Головкер с кем-то ссорился. Что-то доказывал, спорил. Кому-то отдал галстук, авторучку и часы. Потом Головкера тошнило. Какие-то руки волокли его по лестнице. Он падал и кричал: "Я гражданин Соединенных Штатов!.." Что было дальше, он не помнил. Проснулся в своем номере, один. Людмила исчезла. Разумеется, вместе с деньгами. Головкер заказал билет на самолет. Принял душ. Спустился в поисках кофе. В холле его окликнула Людмила. Она была в той же майке. Подошла к нему оглядываясь и говорит: -- Я деньги спрятала, чтобы не пропали. -- Кип ит, -- сказал Головкер, -- оставьте. -- Ой, -- сказала Людмила, -- правда?!. Главное, чтоб не было войны!.. Успокоился Головкер лишь в самолете компании "Панам". Один из пилотов был черный. Головкер ему страшно обрадовался. Негр, правда, оказался малоразговорчивым и хмурым. Зато бортпроводница попалась общительная, типичная американка... Летом мы с женой купили дачу. Долгосрочный банковский заем нам организовал Головкер. Он держался просто и уверенно. То и дело переходил с английского на русский. И обратно. Моя жена спросила тихо: -- Почему Рон Фини этого не делает? -- Чего? -- Не путает английские слова и русские? Я ответил: -- Потому что Фини в совершенстве знает оба языка... Так мы познакомились с Борей Головкером. Месяц назад с Головкером беседовал корреспондент одного эмигрантского еженедельника. Брал у него интервью. Заинтересовался поездкой в Россию. Стал задавать бизнесмену и общественному деятелю (Головкер успел стать крупным жертвователем Литфонда) разные вопросы. В частности, такой: -- Значит, вернулись? Головкер перестал улыбаться и твердо ответил: -- Я выбрал свободу. Сергей Довлатов. Виноград Единственный в моей жизни сексуальный шок я пережил на овощном комбинате имени Тельмана. Я был тогда студентом первого курса ЛГУ. И нас, значит, командировали в распоряжение дирекции этой самой плодоовощной базы. Или, может, овощехранилища, не помню. Было нас в группе человек пятнадцать. Всех распределили по бригадам. Человека по три в каждую. До этого мы получили инструкции. Представитель месткома сказал: -- Есть можете сколько угодно. Мой однокурсник Лебедев поинтересовался: -- А выносить? Нам пояснили: -- Выносить можно лишь то, что уже съедено... Мы разошлись по бригадам. Я тут же получил задание. Бригадир сказал мне: -- Пойди в четвертый холодильник. Запомни фамилию -- Мищук. Забери оттуда копии вчерашних накладных. Я спросил: -- А где это -- четвертый холодильник? -- За эстакадой. -- А где эстакада? -- Между пищеблоком и узкоколейкой. Я хотел спросить: "А где узкоколейка?" -- но передумал. Торопиться мне было некуда. Найду. Выяснилось, что комбинат занимает огромную территорию. К югу он тянулся до станции Пискаревка. Северная его граница проходила вдоль безымянной реки. Короче, я довольно быстро заблудился. Среди одинаковых кирпичных пакгаузов бродили люди. Я спрашивал у некоторых -- где четвертый холодильник? Ответы звучали невнятно и рассеянно. Позднее я узнал, что на этой базе царит тотальное государственное хищение в особо крупных размерах. Крали все. Все без исключения. И потому у всех были такие отрешенные, задумчивые лица. Фрукты уносили в карманах и за пазухой. В подвязанных снизу шароварах. В футлярах от музыкальных инструментов. Набивали ими вместительные учрежденческие портфели. Более решительно действовали шоферы грузовиков. Порожняя машина заезжала на базу. Ее загоняли на специальную платформу и взвешивали. На обратном пути груженую машину взвешивали снова. Разницу заносили в накладные. Что делали шоферы? Заезжали на комбинат. Взвешивались. Отгоняли машину в сторону. Доставали изпод сиденья металлический брусок килограммов на шестьдесят. Прятали его в овраге. И увозили с овощехранилища шестьдесят килограммов лишнего груза. Но и это все были мелочи. Основное хищение происходило на бумаге. В тишине административно-хозяйственных помещений. В толще приходо-расходных книг. Все это я узнал позднее. А пока что бродил среди каких-то некрашеных вагончиков. День был облачный и влажный. Над горизонтом розовела широкая дымчатая полоса. На траве около пожарного стенда лежали, как ветошь, четыре беспризорные собаки. Вдруг я услышал женский голос: -- Эй, раздолбай с Покровки! Помоги-ка! "Раздолбай" явно относилось ко мне. Я хотел было пройти, не оглядываясь. Вечно я реагирую на самые фантастические оклики. Причем с какой-то особенной готовностью. Тем не менее я огляделся. Увидел приоткрытую дверь сарая. Оттуда выглядывала накрашенная девица. -- Ты, ты, -- я услышал. И затем: -- Помоги достать ящики с верхнего ряда. Я зашел в сарай. Там было душно и полутемно. В тесном проходе между нагромождениями ящиков с капустой работали женщины. Их было человек двенадцать. И все они были голые. Вернее, полуголые, что еще страшнее. Их голубые вигоневые штаны были наполнены огромными подвижными ягодицами. Розовые лифчики с четкими швами являли напоказ овощное великолепие форм. Тем более что некоторые из женщин предпочли обвязать лифчиками свои шальные головы. Так что их плодово-ягодные украшения сверкали в душном мраке, как ночные звезды. Я почувствовал одновременно легкость и удушье. Парение и тяжесть. Как будто плаваю в жидком свинце. Я громко спросил: "В чем дело, товарищи?" И после этого лишился чувств. Очнулся я на мягком ложе из гнилой капусты. Женщины поливали меня водой из консервной банки с надписью "Тресковое филе". Мне захотелось провалиться сквозь землю.То есть буквально сию же минуту, не вставая. Женщины склонились надо мной. С полу их нагота выглядела еще более устрашающе. Розовые лямки были натянуты до звона в ушах. Голубые штаны топорщились внизу, как наволочки, полные сена. Одна из них с досадой выговорила: -- Что это за фенькин номер? Масть пошла, а деньги кончились? -- Недолго музыка играла, -- подхватила вторая, -- недолго фрайер танцевал. А третья нагнулась, выпрямилась и сообщила подругам: -- Девки, гляньте, бруки-то на молнии, как ридикюль... Тут я понял, что надо бежать. Это были явные уголовницы. Может, осужденные на пятнадцать суток за хулиганство. Или по указу от 14 декабря за спекуляцию. Не знаю. Я медленно встал на четвереньки. Поднялся, хватаясь за дверной косяк. Сказал: "Мне что-то нехорошо", -- и вышел. Женщины высыпали из сарая. Одна кричала: -- Студент, не гони порожняк, возвращайся! Другая: -- Оставь болтунчик Зоиньке на холодец! Третья подавала голос: -- Уж лучше мне, с возвратом. Почтой вышлю. До востребования! И лишь старуха в грязной белой юбке укоризненно произнесла: -- Бесстыжие вы девки, как я погляжу! И затем, обращаясь ко мне: -- А ты не смущайся. Не будь чем кисель разливают. Будь чем кирзу раздают!.. Я шел и повторял: "О, как жить дальше? Как жить дальше?.. Нельзя быть девственником в мои годы! Где достать цианистого калия?!.." На обратном пути я снова заблудился. Причем теперь уже окончательно. Я миновал водонапорную башню. Спустился к берегу пруда. Оттуда вела тропинка к эстакаде. Потом я обогнул двухэтажное серое здание. Больнично-кухонные запахи неслись из его распахнутых дверей. Я спросил у какого-то парня: -- Что это? Парень мне ответил: -- Пищеблок.. Через минуту я заметил в траве бурые рельсы узкоколейки. Прошел еще метров тридцать. И тут я увидел моих однокурсников -- Зайченко с Лебедевым. Они шли в толпе работяг, предводительствуемые бригадиром. Заметив меня, начали кричать: -- Вот он! Вот он! Бригадир вяло поинтересовался: -- Где ты пропадал? -- Искал, -- говорю, -- четвертый холодильник. -- Нашел? -- Пока нет. -- Тогда пошли с нами. -- А как же накладные? -- Какие накладные? -- Которые я должен был забрать у Мищука. В этот момент бригадира остановила какая-то женщина с портфелем: -- Товарищ Мищук? -- Да, -- ответил бригадир. Я подумал -- бред какой-то... Женщина между тем вытащила из портфеля бюст Чайковского. Протянула бригадиру голубоватую ведомость: -- Распишитесь. Это за второй квартал. Бригадир расписался, взял Чайковского за шею, и мы направились дальше. Около высокой платформы темнел железнодорожный состав. Платформа вела к распахнутым дверям огромного склада. Около дверей прогуливался человек в зеленой кепке с наушниками. Галифе его были заправлены в узкие и блестящие яловые сапоги. Он резко повернулся к нам. Его нейлоновый плащ издал шелест газетной страницы. Бригадир спросил его: -- Ты сопровождающий? Вместо ответа человек пробормотал, хватаясь за голову: -- Бедный я, несчастный... Бедный я, несчастный... Бригадир довольно резко прервал его: -- Сколько всего? -- По накладным -- сто девяносто четыре тонны...Вай, горе мне... -- А сколько не хватает? Восточный человек ответил: -- Совсем немного. Четыре тонны нс хватает. Вернее, десять. Самое большее -- шестнадцать тонн не хватает. Бригадир покачал головой: -- Артист ты, батя! Шестнадцать тонн глюкозы двинул! Когда же ты успел? Гость объяснил: -- На всех станциях люди подходят. Наши советские люди. Уступи, говорят, дорогой Бала, немного винограда. А у меня сердце доброе. Бери, говорю. -- Ну да, -- кивнул бригадир, -- и втюхиваешь им, значит, шестнадцать тонн государственной собственности. И, как говорится, отнюдь не по безналичному расчету. Восточный человек опять схватился за голову: -- Знаю, что рыск! Знаю, что турма! Сэрдце доброе -- отказать не могу. Затем он наклонил голову и скорбно произнес: -- Слушай, бригадир! Нарисуй мне эти шестнадцать тонн. Век не забуду. Щедро отблагодару тебя, джигит! Бригадир неторопливо отозвался: -- Это в наших силах. Последовал вопрос: -- Сколько? Бригадир отвел человека в сторону. Потом они спорили из-за денег. Бригадир рубил ладонью воздух. Так, будто делал из кавказца воображаемый салат. Тот хватался за голову и бегал вдоль платформы. Наконец бригадир вернулся и говорит: -- Этому аксакалу не хватает шестнадцать тонн. Придется их нарисовать, ребятки. Мужик пока что жмется, хотя фактически он на крючке. Шестнадцать тонн -- это вилы... Мой однокурсник Зайченко спросил: -- Что значит -- нарисовать? Бригадир ответил: -- Нарисовать -- это сделать фокус. -- А что значит -- вилы? -- поинтересовался Лебедев. -- Вилы, -- сказал бригадир, -- это тюрьма. И добавил: -- Чему только их в университете обучают?! -- Не тюрьма, -- радостно поправил его грузчик с бородой, -- а вышка. И затем добавил, почти ликуя: -- У него же там государственное хищение в особо крупных размерах! Кто-то из грузчиков вставил: -- Скромнее надо быть. Расхищай, но знай меру... Бригадир поднял руку. Затем обратился непосредственно ко мне: -- Техника простая. Наблюдай, как действуют старшие товарищи. Что называется, бери с коммунистов пример. Мы выстроились цепочкой. Кавказец с шумом раздвинул двери пульмановского вагона. На платформу был откинут трап. Двое залезли в пульман. Они подавали нам сбитые из реек ящики. В них были плотно уложены темно-синие гроздья. На складе загорелась лампочка. Появилась кладовщица тетя Зина. В руках она держала пухлую тетрадь, заломленную карандашом. Голова ее была обмотана в жару тяжелой серой шалью. Дужки очков были связаны на затылке шпагатом. Мы шли цепочкой. Ставили ящики на весы. Сооружали из них высокий штабель. Затем кладовщица фиксировала вес и говорила

Страницы: 1  - 2  - 3  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования