Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Дрюон Морис. Сильные мира сего -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -
ним в ногу, и спрашивал себя, в какой комнате спрятан поезд. Слова "делать добро" привели его в замешательство. В прихожей, внушительными размерами напоминавшей вестибюль музея, лакей набросил на плечи барона Зигфрида суконную накидку. - Что это? - поинтересовался старик, увидев в высокое окно, как по двору проносят чемоданы. - Кто-нибудь собирается уезжать? - Господин барон, вы, верно, запамятовали, - ответил лакей. - Барон Ноэль едет в Америку. - А, да, да, - протянул старик. В сопровождении Жан-Ноэля он двинулся дальше и добрался до швейцарской. - Ну как, Валентен, все готово? - спросил он. - Готово, господин барон, - ответил швейцар. - Много их? - Да, как всегда, господин барон. Швейцар Валентен был краснолицый толстяк с оттопыренными ушами, одетый в ливрею бутылочного цвета. Жан-Ноэль удивился, увидев у него в руках белую плетеную корзину, наполненную ломтями хлеба. - Тогда открывайте! - приказал старик. На авеню Мессины вдоль высокой ограды двора Шудлеров по тротуару выстроилась очередь нищих. Когда парадная дверь медленно отворилась, вереница ожидавших качнулась, сдвинулась плотнее, и все эти просители, показывая свои лохмотья, грязь и язвы, переступая мелкими шажками, медленно двинулись вперед. Их было человек пятьдесят; здесь собралась голытьба со всего квартала, хотя считалось, что неимущих в нем совсем нет. В серой мгле туманного февральского утра Жан-Ноэлю казалось, что у подъезда ожидает огромная толпа. Мимо старого сфинкса с вывороченными веками потянулась однообразная, унылая процессия несчастных. Когда нищий приближался, барон Зигфрид вытаскивал из кармана пиджака монету в сорок су, брал, у швейцара ломоть хлеба и, прижимая пальцем монету к мякишу, опускал все это в подставленные грязные ладони. Нищие говорили: "Спасибо" или "Спасибо, господин барон", но некоторые проходили молча. Давно не мытые пальцы прикасались к рваному козырьку, к отсыревшей фетровой шляпе или к покрытому лишаями лбу, и движение это отдаленно напоминало военное приветствие. - Видишь ли... - объяснял старик Жан-Ноэлю. - Всегда должно самолично раздавать милостыню, чтобы... пф-ф... не обидеть тех, кому подаешь. Гноящиеся, больные, выцветшие, налитые кровью, опухшие глаза с любопытством рассматривали ребенка. Мальчик был потрясен уродством нищих, его тошнило от зловония, ему страшно было от их пристальных взглядов; он ухватился за накидку старика и, насупившись, прижался к нему. Старый барон не спеша вглядывался в каждое лицо и иногда удостаивал коротким приветствием самых давних завсегдатаев, которые на протяжении многих лет доставляли ему это утреннее развлечение, принося к вратам его богатства все несчастья, какие только могут выпасть на долю человека и изуродовать его. Здесь было все: наследственные болезни, пагубные, неизгладимые следы любви и распутной молодости, всяческие пороки, физическое уродство, лень и просто роковая неудачливость - иначе это и не назовешь; барон любил смотреть на людское отребье, которое время медленно несло к всеобщей сточной канаве смерти, - это зрелище помогало ему сохранять чувство собственной значительности. - Тебе повезло, - сказал он ребенку. - По-моему, нынче утром, что бы там ни говорил Валентен, собралось много народу. Жан-Ноэль еще сильнее вцепился в его накидку. - Дедушка, посмотри какой у нее нос!.. - пробормотал он. Подошла старуха в черной шелковой юбке; волосы ее напоминали свалявшуюся паклю, а ноздри были разъедены настолько, что виднелась зеленоватая слизистая оболочка; это был нос мертвеца, вырытого из могилы. - Знаешь, она была в свое время очень красива, - сказал Зигфрид. - Она продавала цветы. Заметив, что старуха с изъеденным носом наклонилась к Жан-Ноэлю и широко улыбнулась мальчику, он горделиво пояснил: - Это мой правнук. Я учу его творить добро... Послушай, Жан-Ноэль, подай ей милостыню сам. И он вложил хлеб и монету в руки ребенка. Жан-Ноэль уже понял, что, подавая милостыню, нужно улыбаться. Потом он поспешно вытер ладони о свои бархатные штанишки. - Какой хорошенький! - прошамкала старуха. - И какой добрый! Ты наш благодетель, барон, ты наш благодетель. Да благословит тебя господь! Нищенка явно была любимицей старого барона - он дал ей еще и талон благотворительного общества, предоставлявший возможность выпить чашку шоколада на другом конце Парижа. - А что твоя дочь? Есть от нее вести? - спросил старый барон. - На панели шляется, все на панели шляется. Горе мое горькое, - отвечала старуха, удаляясь. Ее место заняло маленькое существо на кривых ножках, с крошечным детским личиком. - Грешно смеяться, Жан-Ноэль, - сказал прадед. - Это карлица. Но Жан-Ноэль и не думал смеяться. Он оглянулся, чтобы посмотреть, не пришла ли за ним мисс Мэйбл. Старому барону казалось, что он изрек свое суждение вполголоса, но на самом деле он говорил так громко, что карлица услыхала его слова и, получив милостыню, не поблагодарила. Затем приблизился мужчина лет тридцати пяти, худой, с лихорадочным блеском в глазах; его протянутая рука дрожала. - Нет, тебе не дам, - сердито сказал барон. - Ты молод, можешь работать. В твои годы... Пф-ф... нечего побираться. И, наклонившись к Жан-Ноэлю, он добавил: - Нужно подавать милостыню только старикам. Жан-Ноэлю хотелось попросить, чтобы худому человеку все же подали милостыню, но страх мешал ему говорить. Худой человек плюнул на тротуар и, отходя, сказал: - Старый мерзавец! Ни швейцар Валентен, застывший с корзинкой в руках, ни нищие, ни Жан-Ноэль, ни сам барон - никто и виду не подал, что услышал эти слова. Подошел странный субъект в облезлом парике, криво надетом на дряблый затылок; держа в руке шляпу и сопровождая слова театральным жестом, он произнес: - Господин барон, еще одним днем больше я имею честь быть вашим покорным слугой. Каждое утро он по-новому изъявлял свою благодарность барону и, несомненно, весь день придумывал для этого замысловатые выражения. Замыкая очередь, шла чета в лохмотьях. Мужчина был слеп, он плелся, подняв лицо к небу. Женщина с кошелкой в руке едва волочила обутые в стоптанные туфли голые ноги со вздувшимися венами. Они спорили. - Непременно скажи ему спасибо. Слышишь? Я приказываю, - настаивал мужчина. - Нет, не скажу, - отвечала женщина. - Раз они это делают - значит, могут. Черт бы их всех побрал! Барон Зигфрид подал ей два куска хлеба и четыре франка, но она не произнесла ни слова благодарности. Тогда мужчина, по-прежнему глядя невидящими глазами на серые облака, громко сказал: - Спасибо, сударь! Спасибо от нас обоих. Остальные нищие уже разбрелись по авеню Мессины; одни медленно шли, жуя на ходу хлеб, другие исчезли в соседних улицах в поисках неведомой удачи или хоть какой-нибудь возможности забыться. - Сколько их было сегодня, Валентен? - спросил барон Зигфрид. - Пятьдесят семь, господин барон, - ответил швейцар и запер двери. Старик и ребенок вернулись в вестибюль, поднялись по лестнице. Жан-Ноэль был задумчив; Зигфрид, хрипло дыша, с трудом взбирался со ступеньки на ступеньку. На полпути они столкнулись со старым камердинером Жереми: он шел вниз с чемоданом. - Кто-нибудь уезжает? - осведомился старик. - Господин барон, вы запамятовали, - ответил слуга. - Барон Ноэль уезжает... - Ах да, да, верно... пф-ф... В Америку... Пока шли по коридору, Жан-Ноэль все думал и вспоминал. Он снова видел женщину с провалившимся носом, мужчину в парике, слепого с лицом, обращенным к небу; он восстанавливал в памяти всю эту ужасную процессию, старался продлить владевшее им чувство отвращения, оживить его. Вдруг он дернул старого барона за полу пиджака. - Дедушка, - спросил он, - а завтра мы опять пойдем делать людям добро? В то утро в душе Жан-Ноэля впервые зародилось и сразу же окрепло стремление к патологическому, тяга к зрелищу распада и к поступкам, враждебным здоровой природе человека. День рождения Жан-Ноэля был для него отмечен еще одним событием: его впервые допустили в кабинет деда, и произошло это потому, что барон Ноэль отправлялся в Новый свет. Новый свет... Мальчик услышал эти слова, когда вошел в комнату, они поразили его слух, понравились своей звучностью, но тут же переплелись с другим выражением - "тот свет", которое он услышал в прошлом году. Барон Зигфрид сидел в бархатном кресле без спинки, похожем на те, в каких восседали сенаторы древнего Рима; он старался как можно реже садиться в обыкновенные кресла, с которых ему было трудно подняться без посторонней помощи. Уезжавший в Америку барон Ноэль стоял, прислонившись к массивному письменному столу в стиле Людовика XV. Молодой барон Франсуа, начинавший уже полнеть, хотя ему только недавно минуло тридцать, подхватил сына на руки и сказал: - Здравствуй, милый, поздравляю тебя!.. О, да какой ты тяжелый! И ножки мальчика снова коснулись ковра. - Да, в самом деле, - сказал барон Ноэль, - с нынешнего дня он уже маленький мужчина. Шесть лет не шутка, черт побери! Что тебе привезти из Нового света? Ребенок всегда пугался, когда этот огромный старик в темном пиджаке, с виду тяжелом, как панцирь, склонялся над ним; он пугался и остроконечной бородки деда и цепкого, мрачного взгляда, скользившего из-под набрякших век. - Не знаю, дедушка, - ответил он. - Что хотите. Великан выпрямился, обвел широким жестом комнату, и Жан-Ноэль услышал, как где-то высоко, почти под потолком, прогремел голос: - Четыре поколения Шудлеров! Прекрасно! Великолепно... Барон Франсуа угадал мысль отца. "Быть может, в последний раз мы собрались все вместе", - и глаза его невольно обратились к деду. С этой минуты Жан-Ноэлем больше не занимались, и он мог спокойно рассматривать кабинет. Это была большая комната, обтянутая темно-зеленой кожей; двойная дверь с толстой простеганной обивкой не пропускала звуков. У стен стояли несколько высоких шкафов красного и лимонного дерева. Мебель была тяжелая, дорогая, но разностильная. Украшением тут служили два портрета; на одном был изображен отец Зигфрида, первый барон Шудлер, в костюме придворного эпохи Фердинанда II: основатель дома Шудлеров был банкиром Меттерниха и благодаря ему получил дворянство; на другом полотне, кисти Шарля Дюрана, был запечатлен сам Зигфрид в дни его молодости, одетый в простой черный сюртук. Со смертью двух старших братьев Зигфрида, не оставивших потомства, австрийская ветвь Шудлеров угасла. Сам Зигфрид отправился сколачивать состояние во Францию, и хотя он принял подданство этой страны, баронский титул был закреплен за ним австрийским императором. Зигфрид, впрочем, не раз выступал посредником при тайных сделках между Наполеоном III и Веной. Шудлеры имели много предприятий в Париже. Был у них старый банк на улице Пти-Шан, была газета, основанная Ноэлем, они участвовали в различных акционерных обществах. Но именно здесь, в этом доме, построенном еще до 1870 года, был храм их могущества, средоточие их богатства и силы. И если Шудлеры собирались в этом кабинете, обтянутом зеленой кожей, пусть тогда кушанья остывали на обеденном столе, пусть посетители теряли терпение, - ни один человек не осмеливался их потревожить. Жан-Ноэль провел рукой по дверце несгораемого шкафа, врезанного в стену: цвет его почти сливался с цветом кожаных обоев. Как было не пощупать, не исследовать незнакомые предметы? Мальчик нажал одну из кнопок, она чуть сдвинулась и тихо щелкнула. Жан-Ноэль отдернул руку и обернулся. Щеки его пылали, сердце колотилось, он чувствовал себя преступником. К счастью, никто ничего не услышал. Говорил прадед. - А кто будет заниматься вместе со мной делами в твое отсутствие? - спросил он сына. - Всем будет ведать Франсуа, - ответил Ноэль Шудлер. - Он отлично справится. - Как?.. Ты полагаешь, он достаточно серьезен, этот мальчик? - удивился старик. - Он пользуется авторитетом? Он в курсе всех дел? - Да, отец, будь спокоен. К тому же Франсуа ничего не станет решать, не поговорив с тобой. - Конечно, - подтвердил Франсуа. Уже почти десять лет старый барон Зигфрид практически не принимал участия в руководстве многочисленными делами дома Шудлеров. Всем заправлял Ноэль. Однако старик номинально оставался хозяином. Его роль сводилась к тому, чтобы время от времени подписывать доверенность; но делал он это так обстоятельно, требовал столько разъяснений, что по-прежнему чувствовал себя хозяином. Почтительное потомство, не забывавшее, что оно всем обязано главе рода, старалось поддерживать в нем приятную иллюзию; не будь этого, он бы, вероятно, сразу умер. При нынешних же обстоятельствах надеялись, что он доживет до ста лет. Он уже перешагнул за пределы того возраста, когда старики становятся обузой. Его необычное долголетие сделалось предметом восхищения, чем-то вроде фамильной гордости и своего рода богатством. Время от времени у него появлялись проблески здравого смысла, родственники превозносили его за это, желая создать впечатление, что в иссохшем теле этого идола с красными веками еще не погас огонь. Наконец, у барона Зигфрида сохранились воспоминания, давние и уже по одному этому необычайные. Бывают чудо-дети, в семь лет скверно играющие Шумана, а он был своего рода чудо-стариком, который не помнил событий, происшедших неделю назад, но зато по просьбе слушателей мог невнятно бормотать о том, как он встретил однажды Талейрана. Ноэль Шудлер смотрел на него с волнением. "Быть может, я его больше вообще не увижу, - думал он. - Нет, не следовало мне затевать эту поездку. Если он умрет в мое отсутствие, никогда себе этого не прощу. Или, чего доброго, я и сам назад не вернусь". И он машинально приложил руку к левой стороне груди. Этот могучий и всевластный великан страдал нервической трусостью, которую скрывал, называя свою болезнь грудной жабой; он постоянно испытывал тревогу и беспокойство, а подчас и тайный страх. Когда во время войны над Парижем появлялся самолет, у Ноэля от страха подкашивались ноги. В шестьдесят шесть лет он вздрагивал при виде крови; сидя в машине, он судорожно впивался пальцами в сиденье; почти каждую ночь спал при свете. В конце концов он убедил себя в том, что у него больное сердце. Только при виде отца, который, прожив почти столетие, все еще твердо стоял на ногах, он несколько успокаивался. Именно поэтому Ноэль питал особую нежность к старику и так настойчиво заставлял домашних окружать его заботой. Но в тот день, когда был уложен последний чемодан и сделаны все необходимые распоряжения в связи с предстоящим двухмесячным отсутствием банкира, богатое воображение, которое так помогало Ноэлю Шудлеру вершить дела и устрашать противников, сейчас рисовало ему то картину кораблекрушения вроде гибели "Титаника", то иное мрачное зрелище: его собственное тело, зашитое в белую простыню, выбрасывают за борт. - Сейчас в океане еще нет айсбергов, не правда ли? - вдруг спросил он вполголоса. Потом, немного помолчав, он положил руку на плечо Франсуа и произнес: - Если хочешь знать, не мне, а тебе следовало бы поехать, это было бы вполне закономерно. Америка - страна молодая. - Нет, отец, путешествие окажется для тебя полезным, вот увидишь. Уже несколько лет ты никуда не ездил... - С моим сердцем пускаться в далекие странствия не годится. Жан-Ноэль между тем все еще сновал по комнате. Не сломал ли он чего-нибудь, нажав эту таинственную кнопку? Ведь там что-то треснуло, как будто лопнула пружина у заводной игрушки. - Одно только хорошо во всем этом деле, - продолжал Ноэль. - И в редакции, и в банке понемногу привыкнут к тому, что распоряжаешься ты. Но твой дед прав: нужна железная хватка! Раз уж тебе приходилось на войне командовать людьми и рисковать своей жизнью в течение четырех лет, пусть это по крайней мере принесет пользу. По существу то были ничего не значащие фразы, говорившиеся лишь для того, чтобы заполнить время до отъезда на вокзал. Но в те минуты, когда Ноэлю Шудлеру хотелось подбодрить себя, он любил вспоминать военные заслуги Франсуа, чье имя трижды упоминалось в приказе. Храбрость сына, казалось, была одновременно залогом мужества отца. Она доказывала, что Шудлеры "всегда выходили с честью из трудных положений". - Да, кстати, я вспомнил, что награждение тебя орденом Почетного легиона все еще висит в воздухе, - добавил он. - Просто невероятно! Потороплю Руссо, когда вернусь... Пора идти! Женщины, верно, уже ждут нас. С каждой минутой в его широкой груди все сильнее ныло сердце от глухой, гнетущей тоски. Он наклонился к креслу и потерся черной бородой о белые бакенбарды старца. - До свиданья, сынок, - сказал Зигфрид. - Береги себя. Счастливец, завидую тебе! Я бы охотно поехал с тобой. В тот самый момент, когда великан уже распахнул дверь, Жан-Ноэль, набравшись храбрости, завертелся у него под ногами и закричал: - Дедушка, я знаю, чего мне хочется! Привези мне из того света заводной поезд! Когда правительство пало, все приближенные Анатоля Руссо стали добиваться занесения в "завещание" министра: одни выпрашивали место супрефекта, другие домогались ордена; некий военный претендовал на дипломатический пост, а штатский - на должность хранителя Военного музея. Считалось, что последние дни посвящаются подготовке дел к сдаче, а в действительности каждый стремился устроить собственные делишки. Руссо, желая сохранить приверженцев, подписал накануне передачи своих полномочий целый ворох приказов о новых назначениях. Симон Лашом толком не знал, что он теперь будет делать, еще не мог точно определить свои намерения, но твердо знал, чего он не хочет: ему совсем не улыбалась перспектива возвратиться к преподавательской деятельности. Нет, и подумать было тошно, что он опять очутится в лицее Людовика Великого. Его не соблазняла даже кафедра, которую он мог бы получить в каком-нибудь провинциальном университете благодаря своей диссертации и связям. Десять месяцев, проведенные им в министерстве без всякой пользы для страны и для него самого, привили ему вкус к политической деятельности и породили мечты о власти. Отныне он был навсегда потерян для благородной профессии наставника юношества. Анатоль Руссо вразумлял его: - Такой человек, как вы, способен на большее, чем вдалбливать малышам склонения и спряжения, - говорил он. - Уходите пока, милый мой, в резерв. Мы скоро вернемся. И хотят они этого или нет, но уж на этот раз я, разумеется, стану премьер-министром. Да, да. Это будет мой кабинет. По-прежнему считалось, что Симон откомандирован в министерство для какой-то работы по истории, и по-прежнему он получал жалованье. В период междуцарствия он занялся журналистикой. Он стал сотрудничать в "Эко дю матен". В отсутствие Ноэля Шудлера Симон сблизился с его сыном. Молодой Шудлер был полон самых широких планов и изложил их Симону. - Я хотел бы вымести всю пыль из этого старого дома, - заявил ему Франсуа Шудлер при третьей встрече, - омолодить его, максимально использовать все то, что дает нам эпоха

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования