Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Дрюон Морис. Сильные мира сего -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -
, словно и он это помнил. Вдруг кто-то толкнул Симона в грудь, и он ощутил чье-то жаркое дыхание и услышал громкие всхлипывания. Изабелла прижалась к нему бормоча: - Бедный дядюшка... бедный дядюшка... Вам он обязан своим последним счастливым мгновением. И горячие слезы обожгли шею Симона. - Пожалуй, пора обрядить усопшего, - сказала сиделка вставая. - Я помогу вам, - прошептала Изабелла. - Да, да, я так хочу... Это мое право. Мужчины вышли из комнаты, движимые не столько уважением к смерти, сколько страхом перед ней. Спускаясь по лестнице, Симон представил себе, как две женщины снимают белье с худого и длинного старческого тела и протирают его ватой с такой же осторожностью, с какой протирают тело новорожденного. Полчаса спустя в ногах и у изголовья покойника уже стояли зажженные свечи; веточка букса окунала сухие листья в блюдце с водой. В углу комнаты оставили гореть лампу - свечи не могли побороть темноту. Под простыней, облаченный в чистую ночную сорочку, спал вечным сном Жан де Ла Моннери, в скрещенные на груди руки было вложено распятие, нижнюю челюсть поддерживала повязка. Длинный профиль поэта отчетливо выступал из мрака на фоне желтой стены. Одинокая прядь волос, как и при жизни, прикрывала темя. Кожа на лице натянулась и приобрела оттенок розоватого мрамора, морщины разгладились. Лицо словно помолодело, на нем застыло выражение спокойного презрения, как будто усопший мог еще что-то чувствовать и выражал свое пренебрежение к тем суетным знакам внимания, которыми его окружали после смерти. Все близкие собрались у смертного ложа поэта. В комнату уверенной поступью, держась подчеркнуто прямо, вошла госпожа де Ла Моннери. Она приблизилась к кровати, четырежды помахала веточкой букса над неподвижным телом мужа и равнодушно изрекла: - У него хороший вид. После чего удалилась. Профессор Лартуа приехал чуть позже одиннадцати. Дверь ему отперла кухарка: старый Поль, подавленный горем, был не в силах двинуться с места. - Господин граф скончались, - доложила кухарка. Лартуа, не снимая шубы, прошел в комнату поэта. Чтобы засвидетельствовать смерть, он приблизился к покойнику, приподнял пальцем веко, тут же опустил его и произнес: - Это произошло еще быстрее, чем я предполагал. Затем он увлек Симона Лашома в коридор и попросил рассказать о последних минутах Жана де Ла Моннери. - Прекрасная кончина, необыкновенная кончина! - прошептал Лартуа. - Дай бог каждому встретить с таким достоинством свой последний час. Когда Симон повторил слова поэта: "У меня недостанет времени закончить..." - Лартуа заметил: - Он, без сомнения, слагал какие-нибудь стихи. Видите ли, сознание стариков концентрируется на том, что было их главным жизненным делом. Во всех остальных областях их память, способности, чувства слабеют, как бы угасают. Так, например, впавший в детство математик не теряет умения интегрировать. Дольше всего мы сохраняем знания, связанные с нашей профессией. Если бы вы спросили нашего друга перед смертью о том, как зовут его дочь, он, возможно, не мог бы вам ответить, но он беседовал с вами о Сюлли-Прюдоме, а со мной - об Академии... Да, это так, - прибавил он. - Все дело в работе полушарий... или в чем-то еще, что выше нашего понимания. - Господин профессор, - запинаясь, начал Симон, - знаете ли вы... знакомы ли вы с госпожой Этерлен? Где бы я мог получить ее адрес? - О да, это весьма деликатная мысль, - сказал Лартуа, - я и сам нанесу ей визит. Бедняжка... Он говорил о ней?.. Вам нужен ее адрес, подождите... Он достал записную книжку. - Булонь-Бийанкур, улица Тиссандр, двенадцать... До свиданья, друг мой, мы с вами еще увидимся. Непременно. - Буду очень рад, профессор, - искренне отозвался Симон. Через несколько минут появилась госпожа Полан, маленькая женщина с еще гладкой кожей: ее привел сюда безошибочный инстинкт. На голове у нее красовалась старая шляпка, поверх пальто она надевала черную горжетку из кроличьего меха. На правой щеке возле самого подбородка у нее была бородавка, поросшая светлыми волосками. Семейная жизнь госпожи Полан сложилась не слишком счастливо. Она усердно посещала церкви, по целым часам простаивала возле катафалков с горящими свечами, и от этого на ее щеках постоянно горел лихорадочный румянец, а от одежды исходил запах ладана. В семействе де Ла Моннери она время от времени выполняла роль добровольного секретаря, и когда кто-нибудь спрашивал: "Сколько же теперь может быть лет Полан?" - то обычно отвечали: "Постойте, впервые она появилась у нас в девяносто втором году..." Чаще всего Полан приходила в дни траура. Не успела она дойти до середины лестницы, как уже поднесла платочек к глазам. Со скорбным видом оглядела присутствующих, затем подошла к постели, опустилась на колени и принялась молиться, беззвучно шевеля губами; поднявшись с колен, она заключила в объятия Изабеллу, назвавшую ее "милой Полан"; затем с непостижимой быстротой осушила слезы и немедленно приступила к привычной ей роли жука-могильщика. Она не могла себе простить, что опоздала. Обряжать покойников было ее излюбленным делом. И Полан тут же поспешила наверстать упущенное, благо предстояло еще облачить усопшего в парадный костюм. Понизив голос, она с гордостью объявила: - Я умею брить умерших. Непрерывно заверяя, что она готова взять на себя все хлопоты, дабы родные могли без помехи предаваться скорби, она тут же увлекла братьев поэта в угол и начала с ними шушукаться. Старый Урбен и генерал напряженно слушали, морщились и время от времени утвердительно кивали головой. По словам госпожи Полан, необходимо было облачить покойного в парадный мундир академика и выставить гроб для прощания в большой гостиной. Утром она отправится в мэрию и сделает объявление о смерти. Ведь не графиня же станет всем этим заниматься и не бедняжка Изабелла. Она, Полан, сама обо всем договорится и с похоронным бюро. У нее есть свои люди у Борниоля. Она пригласит кого-нибудь из представителей фирмы и подробно обсудит с ним порядок предстоящей церемонии, а затем представит его на утверждение братьям умершего. Дали знать Жаклине? Она, кажется, в Неаполе вместе с мужем? Прекрасно, прекрасно. Что касается лиц, которых надлежит известить о дне погребения, то она, Полан, сохранила список, составленный во время предыдущих похорон, это поможет никого не забыть; кстати, у нее есть и адреса всех родственников. Она ни на минуту не сомкнет глаз, договорится с монахиней о ночном бдении возле тела усопшего; на нее, Полан, можно во всем положиться, она сделает все, что нужно. Симон Лашом возвращался домой пешком через мост Альма и по набережным Сены. Температура упала на несколько градусов. Молодой человек слышал, как гулко отдаются его шаги в морозном воздухе. Но он почти не замечал холодного ветра, от которого щипало лицо. За его высоким лбом роились возвышенные мысли. Он присутствовал при кончине Жана де Ла Моннери, возле умирающего лежала его, Симона, готовая диссертация. Знаменитый поэт обратил к нему свой последний взгляд, сжал его руку в миг расставанья с жизнью. Великие люди подают друг другу руку перед лицом вечности. То было знаменательное событие - знаменательное своей предопределенностью. Гениальность рода человеческого - величина постоянная, подобно тому как постоянно количество редких газов в земной атмосфере; Симон был уверен, что он составляет частицу этой постоянной величины, принадлежит к числу тех, кто ведет прочих смертных по дорогам мечты и деяния. Этот день был для него решающим, переломным днем; как будто внезапно захлопнулась дверь, замкнув навсегда горестный период жизни, и впереди его ожидало чудесное будущее, полное пока еще не ясных, но, несомненно, значительных событий. Судьба ударила в гонг. "У меня недостанет времени закончить..." У всех недостает времени закончить свой труд, но его продолжают другие, приходят тебе на смену, двигают дальше общее дело. Симон с грустью подумал, что дом на улице Любека больше не будет радушным приютом, местом, где его всегда ожидал ласковый прием и дружеское покровительство, - отныне этот дом превратится для него в место воспоминаний и паломничества. Нет! Прежде всего в обитель труда! Великий поэт доверил ему заботу о своих рукописях. Отныне это будет первым делом Симона: он должен с благоговением отобрать самое ценное и подготовить посмертное издание, сохранить все сколько-нибудь важные мысли поэта. Ему вспомнились слова Жана де Ла Моннери об утраченных мыслях. Он приведет их в предисловии. Ибо он напишет это предисловие. И Симон тут же начал сочинять его... Проходя мимо темного фасада здания Академии, возвышавшегося на небольшой полукруглой площади, он подумал: "Когда-нибудь и я буду заседать в этом здании". Ему не терпелось поскорее добраться домой, чтобы записать все события, все подробности, все мысли, относящиеся к этому дню, пока они еще свежи в памяти... Но когда он дошел до Латинского квартала и на улице Ломон поднялся на четвертый этаж дома в свою тесную двухкомнатную квартирку, то внезапно ощутил усталость. Его приход разбудил жену; бесцветное лицо ее было некрасиво, глаза опухли от сна, влажные пряди волос прилипли к шее. Плаксивым голосом она пожаловалась, что долго ждала, но затем ее сморила усталость. В нескольких словах он сообщил ей о том, что случилось. - Ах, расскажи подробнее! - попросила она. - Завтра, завтра, а теперь спи. Он знал, что если заговорит, то ясный, отчетливый ход его мыслей, которые он спешил занести на бумагу, будет нарушен. Симон сел за стол, но за его спиною все время охала и ворочалась в постели жена, в плохо проветренной комнате было душно, и к тому же он так устал - словом, Симон не мог написать ни строчки. Ему захотелось есть. Он встал, принес сухой бисквит, пахнувший мылом, надкусил его и снова присел к столу. С минуту он молча глядел на бумагу, тщетно стараясь придумать первую фразу. Слова сопротивлялись, ускользали. А ведь только что все было так ясно... "Заметки, простые заметки", - думал он, но и это не помогало, дело не двигалось... Жена громко напомнила ему, что пора спать. - Уехала твоя мамаша? - спросила она сонным голосом. - Да, да, вполне благополучно. Наконец он решил: "Завтра воскресенье, с утра у меня будет достаточно времени". Но так как отныне Симон уже не отделял историю своей жизни от истории литературы, он решил сохранить для потомства драгоценный документ и старательно вывел чернилами в блокноте следующую фразу; "Нынче вечером я закрыл глаза Жану де Ла Моннери". Под этими словами он поставил дату. За отсутствием лучшего Симон уже заранее придумывал плоские фразы, фабриковал полуправду. Наконец он лег в постель и постарался устроиться с краю, на холодной простыне, подальше от спящей жены. Он потушил лампу над изголовьем. Положив на ночной столик очки, Лашом закрыл глаза и вытянулся; неподвижно лежа на спине с запрокинутой головою, он пытался улечься так, как лежал на смертном одре покойник. Симон силился взглянуть на себя со стороны и старался изобразить на своем широком лице то самое презрительное выражение, какое было у мертвого старика с длинным профилем; и если бы не жаркое дыхание жены, лежавшей в нескольких сантиметрах от него, Симон, пожалуй, достиг бы поставленной цели. 2. ПОХОРОНЫ В глубине садика, опустошенного зимними холодами, где над оградой свешивались и выглядывали на улицу голые ветви, приютился простой белый двухэтажный дом. Мари-Элен Этерлен приветливо встретила Лашома. - Да, да, я уже все знаю... Эмиль Лартуа был так любезен, так внимателен и добр, он мне позвонил и предупредил о вашем визите. И потом, наш дорогой, незабвенный Жан часто говорил о вас, и всегда с большой симпатией... Благодарю, что вы навестили меня. Она была уже немолода, но Симон затруднился бы определить ее возраст. Вокруг головы у нее была уложена коса пепельного цвета. Юбка серого платья длинна не по моде; отделка корсажа - причудливые рюши из тюля и кружев - подчеркивает стройность белой шеи. Глаза заплаканы, лоб ясный, без единой морщинки, но кожа на лице, еще гладкая и покрытая легким пушком, уже начинает увядать. Мари-Элен Этерлен взяла у Симона листок, прочла его, поднесла к губам, затем закрыла глаза руками и с минуту не отнимала их от лица. Убранство комнат представляло собою резкий контраст скромному внешнему виду дома. Все здесь ослепительно сверкало; зеркала, позолота, разноцветные витражи, резная мебель, вделанные в стены застекленные шкафы, откуда вырывались игравшие всеми цветами радуги лучи, - все напоминало сказочный испанский или венецианский замок. Казалось, гостиная целиком из стекла; страшно было пошевелиться, чудилось, что достаточно кашлянуть - и все разлетится вдребезги! - Если бы жена его не была такой злобной, как бы мы были счастливы! - проговорила госпожа Этерлен. Симон молчал, вся его поза выражала скорбь и внимание. - Меня даже не допускали к Жану, когда он болел, - продолжала она. - Приходилось узнавать о его здоровье по телефону. Кстати, племянница всецело на стороне тетки. Эти ужасные мегеры терзали Жана до самой смерти. Все это она произнесла тихим, мягким, неземным голосом; возвышенная душа, по-видимому, не позволяла ей даже возмущаться людской злобой. Симон не посмел вывести ее из заблуждения, не посмел рассказать, что Жан де Ла Моннери называл свою племянницу "мой ангел" и если перед смертью и чувствовал себя несчастным, то лишь потому, что ему предстояло расстаться с жизнью. - А ведь он был такой добрый, такой чудесный человек! - продолжала госпожа Этерлен. - Каждый день приезжал сюда, каждый день... Даже во время войны, когда на город сбрасывали бомбы, я слышала, как на улице останавливался автомобиль... То был Жан. Он проделывал далекий путь зачастую лишь для того, чтобы узнать о моем здоровье, убедиться, что мне не страшно... Иногда он приезжал буквально на несколько минут... И всегда он садился в это самое кресло, в котором вы сейчас сидите... Симон невольно с осторожностью провел рукой по хрупкому подлокотнику кресла. - Не могу себе представить, что он уже никогда больше не войдет сюда, - снова заговорила госпожа Этерлен, - не появится на пороге, не поправит монокль, не подойдет к своему излюбленному месту... Через несколько месяцев исполнилось бы ровно восемь лет... Она снова закрыла глаза ладонью, а другой рукой достала из-под диванной подушки батистовый платочек и утерла слезы. - Простите меня, - прошептала она. Тем временем Симон подсчитывал в уме: "От семидесяти шести отнять восемь... Стало быть, все началось, когда ему было шестьдесят восемь лет..." Внезапно она подняла голову и пристально посмотрела ему прямо в лицо; Симон отметил, что ее фиалковые глаза совсем маленькие. Но боже, сколько в них было горя и тоски! - Вы, конечно, знаете, господин Лашом, что я все бросила ради него... мужа, детей - все! Друзья отвернулись от меня. У меня ничего не осталось. Но вы, тот, кто постоянно был возле него, вы, кому были открыты глубины его мысли, я знаю, вы поймете и даже оправдаете меня... Когда женщина встречает такого человека, как Жан, человека, который господствует над своей эпохой, когда на долю этой женщины выпадает счастье привлечь его внимание, когда он просит у нее хоть немного радости, то она не имеет права... Это ее долг... Ничто больше в счет не идет... Я обставила дом в его вкусе... Мне хотелось, чтобы все здесь пришлось ему по душе... Каждую вещь мы выбирали вместе, Жану был дорог тут каждый предмет. Вот этот столик мы приобрели во Флоренции во время нашего путешествия. Вы, верно, обратили внимание на веера, - вон в той витрине, что позади вас? Он обожал веера, он говорил: "Для меня веер - эмблема жизни". Она встала. - Я хочу показать вам спальню, - сказала она и легким шагом пошла впереди него. В эту минуту она выглядела совсем молодой. Поражала ее необыкновенно тонкая талия. Они вошли в комнату, обтянутую бледно-голубым шелком, по которому были разбросаны золотые цветы. С комода смотрел бюст Жана де Ла Моннери, на сей раз из белого гипса и без царапины на носу. Кресла были обиты шелком такого же рисунка, как и стены, свет струился из двух небольших алебастровых ламп. - Жан говорил, что обстановка здесь располагает к работе, - журчал голос госпожи Этерлен. - Нередко после обеда он отодвигал щеточки и флаконы на моем туалетном столике, присаживался и писал. Она кружила по комнате, поглаживая то спинку кресла, то полированную поверхность стола, то позолоченную птицу на камине. Приблизившись к кровати, она застыла возле нее. - До самого конца он был чудесным любовником, - произнесла она без тени стыда. - Это тоже одно из счастливых свойств гения. Симон смущенно перевел взгляд на гипсовое изваяние. - Да, - промолвила госпожа Этерлен, - он любил, чтобы в комнате, где он жил, стоял его бюст. Невольно Симон представил себе эту женщину в постели и рядом с ней знаменитого старца, предающегося любви перед собственным изображением. А позавчера он видел этого старца мертвым... Он вздрогнул и направился к двери. - И вот теперь, - продолжала госпожа Этерлен, спускаясь по лестнице и останавливаясь на одной из ступенек, - я всего лишилась. Никто больше не придет навестить меня. Мне остается лишь одно: жить воспоминаниями и ради воспоминаний. На мою долю выпало восемь лет счастья. Это так много!.. А теперь все кончилось. Отныне я замкнусь в четырех стенах и стану вести жизнь пожилой женщины. Как вы думаете, сколько мне лет? Смущение Симона возрастало. Он подумал: "Да лет пятьдесят пять, не меньше". Опасаясь, что в его словах слишком явственно прозвучит желание польстить, он все же решил сбросить лет десять. - Право, не знаю, - пробормотал он, - сорок пять - сорок шесть... - Вы великодушнее других. Обычно мне дают пятьдесят. А на самом деле мне сорок три. По-видимому, госпожа Этерлен не рассердилась, она проводила гостя до самой прихожей и протянула ему для поцелуя руку с бледно-розовыми ноготками; Симон не привык целовать руку дамам и очень неловко справился с делом, подтянув ее кисть к губам, вместо того чтобы почтительно склониться к ней. Впервые за все время их разговора на устах госпожи Этерлен появилась легкая улыбка. - Вы совсем такой, каким вас описывал Жан, - сказала она, - чувствительный, тонкий... Между тем, находясь в ее доме, Симон произнес всего несколько фраз, причем под конец допустил огромную бестактность. - Людей, с которыми можно так вот запросто беседовать, не часто встретишь, - добавила она, машинально перебирая пестрые стеклянные палочки в высокой вазе. - Так мы разговаривали с Жаном... Навестите меня, когда вам захочется. Мы будем говорить о нем, я покажу вам его неизданные стихи, они еще до сих пор никому не известны. Приезжайте, когда хотите, я не выхожу из дома. И зябко поеживаясь от холодного воздуха, проникавшего из сада, она закрыла дверь. Возвратившись к себе, Симон Лашом увидел два письма, полученные по пневматической почте. Первое было от гла

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования