Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Дудинцев Владимир. Не хлебом единым -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -
о он сможет ей сказать? По внешности ведь он никак не похож на победителя... Но и уйти, не повидав ее, он уже не мог. За месяц ему только два раза удалось подкараулить Жанну. Оба раза он, как мальчишка-десятиклассник, проводил ее издали до подъезда. Дмитрий Алексеевич взглянул на себя и увидел, что он весь занесен снегом. Счастливое обстоятельство! Он поднял воротник повыше, сунул руки в карманы, нахохлился и неторопливо пошел по Метростроевской к Крымской площади: в тех двух случаях она шла домой от станции метро. Он прошел туда и обратно и еще раз туда. За это время снег словно еще больше побелел, а небо потемнело - это выползли из переулков сумерки. "Зачем я хожу?" - подумал Дмитрий Алексеевич, решительно останавливаясь, и тут увидел Жанну. Она шла ему навстречу, в черном пальто, узко перехваченная ремешком, не вынимая рук из карманов, наклонив милую голову в зеленой вязаной шапочке с кошачьими ушками. Она шла не одна. Ее вел под руку молоденький капитан в новой шапке, в новой шинели с блестящими пуговицами - вел и смотрел сбоку на ее шапочку. - Понятно? - услышал Дмитрий Алексеевич его отрывистый тенорок. - Колька сидит, и Мишка сидит, а я сдаю карты. Четвертого не было, ясно? А Колька в преферанс не умеет... Они медленно прошли, стараясь попасть в ногу. Взгляд Жанны спокойно скользнул мимо Дмитрия Алексеевича, который в эту минуту был похож на обсыпанного снегом часового. - Вам по строевой ставлю единицу! - сказала Жанна. - Не умеете в ногу ходить... Дмитрий Алексеевич медленно двинулся за ними. Он отставал все дальше. Потом остановился. А те, впереди, попали, наконец, в ногу, довольные, ускорили шаг. "Нет, посмотрим на тебя еще раз!" Дмитрий Алексеевич перебежал на другой тротуар, обогнал их, опять перешел улицу и, припав грудью к крашеной трубе перед витриной, принялся с неожиданным интересом рассматривать пуговицы и расчески. Вот опять слышен голос капитана, - Колька не умеет в преферанс, ни черта не смыслит, понятно? - капитан даже хлопнул себя рукой по голенищу, и Жанна засмеялась. - А я ему сдаю чистый мизер! И он не знает! Беспомощен! Ясно? Дмитрий Алексеевич обернулся, и у него сразу замерло дыхание: Жанна смотрела ему в глаза. Там, в глубине у нее, что-то дрогнуло. Но нет, она не видела эту засыпанную снегом фигуру, между нею и Дмитрием Алексеевичем был Колька и блестящий капитанский сапог! Лицо у нее было такое же, как и три года назад, - белое, с монгольскими выпуклостями под темными, далеко расставленными глазами. Выставив плечо в сторону капитана она улыбнулась, коварно опустив глаза. - Что же вы этим хотите сказать? Я - Колька, а вы - этот счастливый мизер, который мне привалил и которого я не могу оценить? А вы знаете, что такое по-латыни "мизер"?.. Не скажу! Посмотрите-ка в словарь иностранных слов! - "Хо-хо-хо! - все засмеялось внутри Дмитрия Алексеевича. - Молодец! Отбрила! Разыграла мизер!" Не шевелясь, он проводил их острым, пристальным взглядом. Потом перешел на ту сторону и, оглядываясь, побрел к Кропоткинским воротам. И вдруг увидел - те двое неуверенно замедлили шаг. Вернее, Жанна отстала и капитан остановился. Она посмотрела вниз, вспоминая что-то, а спутник ее в ожидании участливо наклонил голову. Жанна вспомнила - торопливо идет назад, проталкивается между прохожими с отчаянным упорством. К витрине! Подошла к крашеной трубе, постояла, быстро оглянулась, прижала руки к груди. Вбежала в магазин и сразу же показалась в дверях. Капитан с заинтересованным видом приблизился к ней. "Постойте, я сейчас", - показала она ему рукой и вдруг бросилась бежать дальше, к Крымской площади. "Будь, что будет, - подумал Дмитрий Алексеевич и уже повернулся, чтобы обогнать ее и неожиданно выйти ей навстречу. - Но что же я ей скажу? Опять придумывать? Обманывать?" - И он поскорее спрятался за столб. Издалека он увидел - Жанна медленно шла назад. Остановилась около витрины, потрогала трубу... Уже стемнело, желто засветились окна, замигали, потекли красные и желтые огоньки машин. Дмитрий Алексеевич шел бульваром к Арбату, вдоль ряда скамеек, занятых Любовью, Отдыхом и Материнством, и думал о том дне, когда, проверяя тетради учеников, он сделал на обложке одной из них первый, неуверенный чертеж своей машины. Только прикинул - и увлекся. И пошло! "Вот и нашел судьбу! - подумал он с тихой улыбкой, качая головой, разводя руками. - Выпустил беса из бутылки, теперь не откупиться! А почему бы не обмануть беса - ведь сумел же Араховский! Вернуться в школу, куда-нибудь в уютный уголок, стать нормальным человеком, как эти вот, что сидят на лавочках. Всю переписку, все чертежи, весь этот "индивидуализм" - в огонь. И Жанна придет - тишина ее вполне устроит... За чем же дело стало!" И он шел дальше, к Никитским воротам, чувствуя, что выпущенный бес надтреснуто смеется рядом с ним, подслушивая эти мысли. "Нет, нет, нет! - говорил этот бес. - Раньше ты бы еще мог бросить свою тетрадку в печь. Раньше, но не сейчас, когда ты понял, что в руках у тебя настоящее открытие, за которое вот эти, сидящие здесь на лавочках, скажут спасибо... Если оно, хе-хе, увидит свет!" Два дня спустя Дмитрий Алексеевич получил протокол заседания технического совета, в котором нашел привычные уже для него выражения: "Ввиду сложности и громоздкости", "Менее рентабельна по сравнению с более простой машиной конструкции проф. Авдиева", "Ряд существенных недостатков" и много других, в таком же духе. Протокол заканчивался фразой: "Постановили признать нецелесообразным..." - дальше шли такие же знакомые слова. Всю формулировку Дмитрий Алексеевич знал заранее, он встречал ее не раз, она уже повторялась в музгинских письмах и потому сейчас не произвела на него впечатления. Дмитрий Алексеевич не остался в долгу. Тут же, в приемной директора института, он привычной рукой написал жалобу на имя начальника технического управления министерства. Указав на конверте адрес своей гостиницы, он сдал жалобу в экспедицию министерства - на первом этаже того двенадцатиэтажного здания, которое занимает половину Пашутинского проезда. На следующее утро его вызвали в гостинице к телефону. Мирный женский голос сказал: "Товарищ Лопаткин? Товарищ Дроздов вас примет сегодня в пять часов. Возьмите с собой паспорт, пропуск заказан". Отойдя от телефона, Дмитрий Алексеевич подумал: "Какой Дроздов? Неужели тот? Да, ведь _она_ что-то писала насчет отъезда из Музги..." В три часа Дмитрий Алексеевич побрился, почистил ботинки, по военной привычке отшлифовал щеткой пуговицы на кителе, собрав их все в ряд на специальной дощечке. В половине пятого он вышел из троллейбуса около бюро пропусков министерства и остановился, рассматривая цоколь министерского здания, который был облицован черным камнем с зеленоватыми кристаллами, холодно мерцающими под полированной поверхностью. В пять часов он сидел на диване в светло-кремовой приемной, перед дверью с мягкой, коричневой обивкой. Рядом с дверью была привинчена черная табличка из толстого стекла, на ней строго играли золотом слова: "Начальник технического управления Л.И.Дроздов". В стороне за столом секретарша, белолицая, с детским румянцем девушка, опустив глаза, снимала телефонные трубки, вполголоса отвечала: "Леонид Иванович занят..." Ее толстые желто-белые косы, уложенные на затылке в калачик, словно бы распространяли свет. "Русская заря", - подумал с улыбкой Дмитрий Алексеевич. Вот за спиной Зари рявкнул электрический сигнал. Секретарша встала выждала паузу, посмотрела себе на кофточку, на руки и затем спокойно вошла в кабинет. Тут же вернулась и учтиво сказала: - Пройдите. Кабинет начальника технического управления был поменьше размером, чем кабинет директора комбината. Но зато сам начальник был строже и холоднее директора. На нем был серый китель и полковничьи погоны. Он неподвижно сидел за своим громадным столом, нахохлившись, соединив перед собой руки в большой желтый кулак, и на его умном, худощавом и нервном лице Дмитрий Алексеевич прочитал: "Мы с вами знакомы. Но для государственного человека знакомство не имеет значения". В стороне на диване полулежал человек с высоким челом, в золотых очках и в дорогом костюме цементного цвета. Он пристально, с интересом смотрел на Дмитрия Алексеевича и играл на диване белыми жемчужными пальцами. Шутиков! Лопаткин узнал его и поклонился. На столике рядом с Дроздовым чуть слышно пискнул электрический сигнал. Начальник управления поморщился, снял трубку телефона и, показав Дмитрию Алексеевичу на кресло, сонным голосом сказал: "Да..." Дмитрий Алексеевич сел, как всегда, закинув ногу на ногу. Дроздов посмотрел на него и закрыл глаза, показывая, что ему приходится выслушивать по телефону всякие глупости. - А кто же? - закричал он в трубку. - Пушкин Александр Сергеевич будет за вас делать? Вот теперь вы начинаете... звонить... Что делать? Делайте то, что я сказал. Он положил трубку, вышел из-за стола и протянул руку. - Ну, здравствуйте. С приездом. Познакомьтесь, Павел Иванович, это наш изобретатель... Шутиков встал, сияя золотом очков, с извиняющейся доброй улыбкой подал мягкую руку и сказал сквозь улыбку: "Мы уже знакомы с товарищем Лопаткиным", - и опять повалился на диван. Открыв серебряный портсигар, Дроздов протянул его сначала Шутикову, затем Дмитрию Алексеевичу. Все задымили. Дроздов вернулся на свое место, уселся, закрыл глаза и затем медленно их полуоткрыл. - Н-ну... Как дела? Жалуешься? - Да, Леонид Иванович. Жалуюсь. - Что ж, правильно делаешь. Значит, не устраивает тебя решение совета? - Ни в малейшей степени. - Даже ни в малейшей! - Дроздов скосил глаза в сторону Шутикова. - Ить ты, понимаешь, какой несговорчивый! - Не могу согласиться ни с одним пунктом. - Даже так! А ведь решение-то содержит аргументы... - На техническом совете высказывались и иные мнения. В мою пользу. - Это кто - Галицкий? Один человек - меньшинство. У них, у ученых, не больно развернешься. Чуть что - сразу голосовать. Демократия. Сказав это, Дроздов опять посмотрел на Шутикова. - Видите ли, Леонид Иванович, собрание не было в достаточной степени представительным, - сказал Лопаткин. - Если бы был приглашен академик Флоринский, уже было бы два голоса в мою пользу. - Вы ничего не знаете, - сказал Шутиков, сияя доброй улыбкой. - Этих стариков никто еще не мог пригласить обоих на одно заседание. Всегда один вежливо откажется или заболеет, как только узнает, что приглашен и другой. - Обстоятельство удобное, - заметил Дмитрий Алексеевич, оборачиваясь к нему. - Но ведь можно же насчитать еще добрый десяток ученых, которые положительно отзывались о моей машине. Почему их не пригласили? Почему только эти шестнадцать человек? - Я просматривал список присутствовавших. Там авторитетные имена... - А подбор был явно тенденциозен. - Ну, дорогой мой, - Шутиков, улыбаясь, встал, - в такой плоскости я никак не могу поддерживать серьезный разговор. - Центральный институт - авторитетная организация. И мы не можем ей вот так, запросто, не верить. Если они коллективно говорят, что машина не годится, то это вывод, самый близкий к истине. Вы, Леонид Иванович, ответьте товарищу... коротенько, в том духе, как я сказал... Ответьте ему. А теперь, разрешите... - Не сможете вы меня принять на несколько минут? - спросил Дмитрий Алексеевич. - Пожалуйста. Звоните. Я всегда готов побеседовать с вами... А сейчас, разрешите пожелать вам... Шутиков просиял своей скромной, извиняющейся улыбкой, мягко пожал Дмитрию Алексеевичу руку и вышел, играя складками костюма. Когда дверь за ним закрылась, Дроздов потянулся, уперся ногами во что-то и отъехал от стола. - Вот так, брат. Таково наше мнение. Кури, кури давай. Практически это мнение министерства. - Попробуем оспорить и это мнение, - сказал Дмитрий Алексеевич, беря папиросу из портсигара. Он встретился с давно знакомым, веселым взглядом Дроздова и почувствовал, что упустил какую-то возможность, о которой Дроздов никогда первым не заговорит. - В данном случае, - сказал Дроздов, - вы потерпите фиаско. И обнаружите, я бы сказал, политическую несостоятельность... Он вышел из-за стола и, держа руки в карманах, глядя на носки ботинок, прошелся по ковру. - Видишь ли, товарищ Лопаткин, если бы я был писателем, я бы написал про тебя роман. Потому что твоя фигура действительно трагическая... Ты олицетворяешь собой, - тут Дроздов повернулся к Дмитрию Алексеевичу и с шутливой улыбкой заложил руку за борт кителя, - целую эпоху... которая безвозвратно канула в прошлое. Ты герой, но ты - одиночка. - Сказав это, он умолк и заходил по ковру кривыми кругами. - Мы видим тебя как на ладони, а ты нас - не понимаешь. Ты не понимаешь, например, того, что мы можем обойтись без твоего изобретения, даже если бы оно было настоящим, большим изобретением. Обойдемся - и представь! - не понесем ущерба. Да, товарищ Лопаткин, ущерба мы не понесем в силу строгого расчета и планирования, которое обеспечивает нам поступательное движение вперед. Допустим даже, что твое изобретение гениально! Когда по государственным расчетам встанет на повестке дня задача... - Она давно стоит, - сказал Дмитрий Алексеевич. - ...которую стихийно пытаешься разрешить ты, - продолжал Дроздов, - наши конструкторские и технические коллективы найдут решение. И это решение будет лучше твоего, потому что коллективные поиски всегда ведут к быстрейшему и наилучшему решению проблемы. Коллектив гениальнее любого гения. - Надо бы конкретнее, ближе к профессору Авдиеву... - начал было Дмитрий Алексеевич. Но Дроздов не услышал его. Он приблизился, глядя в упор веселыми черными глазами. - ...И получается, товарищ Лопаткин, непонятная для вас вещь. Мы - строящие муравьи... - Когда он сказал это слово, в веселых глазах его, на дне, шевельнулось холодное чудовище вражды. - Да... мы, строящие муравьи, нужны... - Один из этих муравьев... - перебил его Дмитрий Алексеевич, но Дроздов не дал ему договорить, возвысил голос: - А ты, гений-одиночка, не нужен с твоей гигантской идеей, которая стоит на тонких ножках. Нет капиталиста, который купил бы эту идею, а народу ни к чему эти дергающие экономику стихийные страсти. Мы к нужному решению придем постепенно, без паники, в нужный день и даже в нужный час. - Один из этих муравьев, - монотонно заговорил Дмитрий Алексеевич, сдерживаясь, чувствуя, что и в нем закипает вражда, - один из этих муравьев забрался все-таки на березу, повыше, и позволяет себе думать за всех, решает, что народу к чему, а что ни к чему... Вы спуститесь с березы, муравей! - заревело вдруг в нем что-то. - И помогите лучше мне тащить в муравейник гусеницу, которая раз в десять тяжелее меня!.. - Писать вам ответ по всей форме? - Дроздов сел за стол и замолчал, растирая пальцами желтый лоб, выжидая. - Или вы удовлетворитесь этой з-задушевной беседой? - Пишите по всей форме, - сказал Дмитрий Алексеевич. - Вы хотите бороться за свою г-гусеницу? - теперь он был холоден. - Давайте, давайте. Поборемся. Он торжественно встал и протянул Лопаткину руку. Через два дня Дмитрий Алексеевич получил письмо от заместителя начальника технического управления, подписанное лихим и неразборчивым росчерком: "Ваша жалоба доложена заместителю министра тов. Шутикову и отклонена, как неправильно освещающая ход и решение технического совета Гипролито". Дмитрий Алексеевич знал заранее, что ответ будет именно таким, но все же, прочитав его, побледнел и, выйдя в уборную гостиницы, полчаса курил там свой сибирский самосад. Потом вернулся и, злобно поглядывая по сторонам и угрожающе шепча, написал два письма - ответ Шутикову и жалобу на имя министра. И с этого момента у него словно началась новая жизнь. С утра, подрезав бахрому на рукавах кителя и в который раз уже выругав себя за то, что отказался в Музге от дроздовского костюма, наметив заранее маршрут, он отправлялся в поход. Широким, нервным шагом он почти бежал через всю Москву на прием в какой-нибудь комитет, или комиссию, или управление. Мозг его при этом не дремал, а, наоборот, усиленно работал, вызывая к изобретателю на расправу то улыбающегося, ласкового, одетого в золотое сияние Шутикова, то самодовольно закрывающего глаза Дроздова, то наивно удивленного, женственного Фундатора. И Дмитрий Алексеевич мгновенно уничтожал их всех. "Что же они говорят между собой обо мне?" - думал он и шептал: "Неприспособленный, труха! Нет пробивной силы! Хотел бы я хоть на час превратиться в кого-нибудь из них, посмотреть, что они думают. Видят ли, отчего могут гореть у человека глаза? Неужели видят, что я прав? Но тогда это - преступление!.. А если они не видят - значит дураки? Как же они сидят _там_, этот Шутиков, этот Дроздов?" Иногда Дмитрий Алексеевич вдруг останавливался на улице, словно налетев на столб. Это вырастало перед ним неожиданное сомнение. "Неужели не прав я?" - думал он, бледнея, и лез в карман за кисетом. Закурив, с опущенной головой, он медленно шел дальше, обдумывая все стороны своего дела. "Но ведь академик Флоринскнй с самого начала был за мою машину. И ведь еще были отзывы... А Галицкий - это же известный, серьезный работник! Во всяком случае, опытный образец построить должны. Должны! Почему же они не строят? Государственную копейку жалеют?" - И, подумав об этом, Дмитрий Алексеевич неожиданно начинал смеяться, удивляя прохожих. Он не мог удержаться от этого горького смеха, потому что вспомнил машину Авдиева, которая была построена, чтобы принести миллионные убытки. Не машина, а первобытное приспособление - и даже пятнышка не посадила на солидное имя этого Колумба! Мысли его всего яснее были ночью. Он ворочался на своей кровати и по нескольку раз - в полночь и под утро - выходил покурить. Он приучил себя записывать мысли и к концу каждой недели составлял из своих записок одно или два письма с ядовитыми намеками на некоторых особ, "превративших аппарат государственного учреждения в бюрократическую крепость", или с разоблачением _круговой поруки монополистов_, "уничтожающих живую мысль, рожденную в народе". Написав на конвертах адреса комитетов или редакций, он бросал их в почтовый ящик, и тут же разгоряченный ум подсказывал новый верный ход, новое письмо. Бросая в лицо воображаемым Шутикову или Дроздову свои лучшие, логически связанные доводы, Дмитрий Алексеевич все чаще останавливался, чтобы перевести дыхание, и с удивлением щупал грудь - там, где сердце, и на спине - где лопатка. Чем ярче была его мысль, тем сильнее давила его сзади в сердце незнакомая, растущая боль. Он записался в поликлинике на прием к врачу и однажды утром, испуганный, вошел в белый кабинет, пахнущий валерьяновыми каплями. Он сразу же торопливо и подробно начал рассказывать врачу о своих болях. Две медсестры оглянулись на него, а врач - старая женщина, с желтыми, крашеными волосами, заполняя карточку, несколько раз сказала ему: "Не надо волноваться! Товарищ, успокойтесь!" Прослушав его сердце и легкие, она обернула его голую руку черной полоской материи, от которой ш

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования