Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Дудинцев Владимир. Не хлебом единым -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -
у вам ответственную работу, как только буду уверен... Говоря это, Шутиков поднялся и двинулся к выходу. У дверей он пожал Дмитрию Алексеевичу руку, задержал ее в своей и вдруг просиял своей золотистой улыбкой, улыбкой человека, любящего детей. - Очень рад, что мне удалось с вами ближе познакомиться. Надеюсь, мы поймем друг друга и будем друзьями. Да, проект ваш! Вы передайте его Невраеву, он тут сидит, в комнате сразу же после приемной. Так, Дмитрий Алексеевич! Пожелаю вам! Две недели спустя Дмитрий Алексеевич стоял в кабинете Невраева у открытого окна, облокотясь на подоконник, и смотрел на улицу. Рядом с ним лежал на подоконнике Вадя Невраев, инженер, референт и журналист. Лицо у него было круглое, налитое молодой кровью, редкий ежик волос - соломенного цвета и сквозь него просвечивало что-то розовое. Светло-серый пиджак Вади был расстегнут, под ним виднелась шелковая голубая сорочка и галстук, сбитый в сторону. От Невраева чуть-чуть тянуло не то фиалкой, не то водочкой. Слегка перевесясь через подоконник, он благодушно смотрел на улицу. Глаза его были зеленовато-голубые, цвета стекла на изломе, - зеленая улица отражалась и играла в них. Между Дмитрием Алексеевичем и этим добродушным человеком, лет двадцати пяти, а может быть и тридцати пяти, любящим выпить, посмеяться и поболтать о "женском вопросе", с первого же дня знакомства установилось что-то вроде дружбы. Они два раза уже ездили купаться в Химки. В ясных глазах Невраева, пронзительно голубых, когда Вадя был на пляже, около голубой воды, черновая сторона жизни не отражалась. Он смотрел на все окружающее благодушно и всегда был чуть-чуть навеселе - ровно настолько, чтобы не заметил Шутиков, который за обедом тоже выпивал стопку. - Вот подъезжает наш дорогой медведик, - сказал Вадя, не меняя положения. И Дмитрий Алексеевич увидел длинный черный "ЗИС", который ехал по осевой линии улицы. Машина замедлила ход, сказала отрывистое "би-би" и свернула под арку министерского здания. - Дима, мне очень хочется закурить. Разрешите? - спросил Невраев. - Что же спрашивать? - удивился Лопаткин. - Вы же, по-моему, не курите! - Но вы разрешаете? - сказал Невраев, не улыбаясь. Дмитрий Алексеевич достал пачку "Беломора" и вытряхнул из нее несколько папирос - одну папиросу на руку Невраева, другую взял сам. Затем зажег спичку и протянул ее Вадиму, но тот отказался. - Закуривайте, я сейчас достану одну вещь... Пока Дмитрий Алексеевич торопливо и жадно закуривал, Невраев достал из стола кнопку и приколол свою папиросу высоко к окну. - Это знак для некоторых щепетильных авторов, - любуясь папиросой, но не улыбаясь, сказал он. - Чтоб они не стеснялись курить в моем кабинете. И вообще, чтобы они меня поменьше стеснялись. После этого они долго молча смотрели на улицу. Дмитрий Алексеевич время от времени улыбался краем рта, а Невраев благодушно посматривал вниз на тротуар, как бы не замечая этих улыбок. - Во-от, - сказал он вдруг. - У меня в кабинете есть и другое обязательное правило. Чтобы вы всегда вот так улыбались, как сейчас. Это нравится хозяину кабинета. Они опять замолчали и минут десять в тишине лежали на подоконнике. - И еще одно правило есть, - сказал вдруг Невраев. - Не нервничать и не волноваться. Дмитрий Алексеевич действительно волновался. Через сорок или пятьдесят минут должно было начаться совещание при начальнике технического управления, созванное специально для обсуждения его проекта. - Это последнее правило трудно соблюсти, - сказал Дмитрий Алексеевич. - В этом кабинете все правила надо блюсти, - благодушно заметил Вадя. - Ага, вон показалась колымага академика Флоринского. Вот видите, у вас нет оснований для дурного настроения, товарищ Лопаткин. Невраев проворно соскользнул к телефону, набрал номер и сказал: - Лида, Флоринский приехал. Скажите, чтобы встретили. К главному подъезду министерства медленно подкатил старый "Паккард". Остановился, постоял некоторое время. Потом из него спиной вперед вылез белоголовый старик с тростью, распрямился, потрогал очки, выставил трость и неуверенно шагнул. Тут из подъезда выбежали два тонких молодых человека и подхватили старика под руки. - Слепнет дед, - сказал Невраев. - Саратовцев старше года на два, а как водку пьет! Нет, Дима, вы не должны нервничать в моем кабинете. Давайте лучше решим, не сходить ли нам _на уголок_?.. - Знаете что? Мы сходим. Но только после совещания - если решение будет в мою пользу... - Постойте. Я люблю точность, - сказал Невраев, глядя на улицу. - Что здесь является решающим моментом - "после совещания" или "решение в вашу пользу"? - Конечно, решение в мою пользу! - Тогда надо сейчас идти. - Почему? - Потому, что решение уже зафиксировано. - Где? - Вот здесь, - и Вадя, не улыбаясь, а наоборот, даже насупившись, слез с подоконника. - Вот здесь зафиксировано, - сказал он равнодушным тоном, открывая ящик стола. - Вот, можете почитать... Дмитрий Алексеевич. Это _вам_ касается, как говорит доктор наук Тепикин. Пункт второй. Я его вчера кончил фиксировать. И он подал Лопаткину отпечатанное на машинке "Решение совещания при начальнике технического управления". В пункте втором было сказано: "Поручить Гипролито проектирование машины тов. Лопаткина с участием автора, с учетом поправок, внесенных участниками данного совещания". - А вы уверены, что оно не претерпит изменений? - спросил Дмитрий Алексеевич, улыбаясь. Ему нравился Невраев, нравился его благодушный вид, этот угасающий серьезный голос. - Уверен, - еще тише ответил Вадя. - Почему? - Я очень хорошо, долго фиксировал это решение. Я жалею, что не могу зафиксировать так прочно вашу улыбку. Дима, пожалуйста, улыбайтесь почаще, мне это нравится. Ага, кто-то еще подъехал. Василий Захарович Авдиев. Надо идти... Из сверкающей "Победы" вышел высокий мужчина в просторном светло-сером костюме, в белых туфлях и в расстегнутой русской косоворотке, ярко расшитой на груди. Богатая золотисто-седая шевелюра его свилась над висками в множество колец, как нарезанный лук. Он остановился, посмотрел вдоль улицы, и Дмитрий Алексеевич на миг увидел его грозное лицо того красновато-колбасного цвета, какой бывает у рыжих. - Пойдемте, вы еще налюбуетесь на своего противника, - сказал Невраев, доставая из стола папку. Тут же он передвинул на место свой галстук, провел расческой по жидкому ежику волос, и они вышли в тот длинный зал, где Дмитрий Алексеевич две недели назад писал свое заявление на имя министра. Совещание должно было происходить на четвертом этаже, в кабинете Дроздова. К двенадцати часам дня в приемной ее брались приглашенные - человек восемь незнакомых Дмитрию Алексеевичу, из которых одна часть была в белых кителях, с белыми погонами - инженеры, а другая в летних тонких костюмах светлых тонов - ученые. Невраев, как только вошел в приемную, сразу стал другим. Теперь пиджак его был застегнут на одну пуговицу и словно отвердел, стесняя не только движения, но даже не давая повернуть шеи. Вадя порозовел от усердия. Вальяжной походкой, со строгим видом он обошел всех присутствующих, подал каждому руку и удалился в кабинет Дроздова, даже не оглянувшись на Дмитрия Алексеевича. Вскоре он вышел оттуда и сказал: - Товарищи, заходите. Все столпились у двери, вошли в кабинет, расселись на стульях против стены, на которой были уже приколоты листы с проектом Дмитрия Алексеевича. Дроздов сидел за своим столом, и был он сегодня одет в китель из бледно-золотистой чесучи. Рядом с ним сгорбился академик Флоринский, опираясь на трость, время от времени кивая, хотя никто ничего ему не говорил. С другой стороны стола, в кресле, потряхивая желто-седыми кудрями, раскинулся профессор Авдиев. Он курил, пуская дым к потолку, сбивая пепел с папиросы в чугунную пепельницу Дроздова. Это был громадный мужчина, с розовым широким лицом и с розовой могучей шеей, покрытой желтыми крапинами. Дмитрия Алексеевича удивили его глаза - бледно-голубые, мутные голыши, сумасшедше-веселые. Удивителен был и голос Авдиева - как будто говорила женщина, простуженная, почти до шепота. - Дмитрий Алексеевич, доложите совещанию... - сказал Дроздов. - А чего докладывать, все ознакомились, - глухо сказал Авдиев и, скрипя креслом, круто повернулся. - Все знают? - Знакомились, знаем, - сказали несколько человек. - Какие будут мнения? - спросил Дроздов. - Институт придерживается своей прежней позиции относительно необходимости научной разработки главных вопросов, связанных с принципиальными особенностями этой схемы, - без передышки проговорил Авдиев, не поднимаясь. Он говорил только Дроздову и стенографистке. - Однако, учитывая, так сказать, злобу дня, назревшую необходимость в такой машине, мы считаем возможным построить... ммм... экспериментальный образец в данном варианте, предложенном товарищем изобретателем... Машина заслуживает внимания и проверки наряду с той, которая строится сейчас в Музге... хотя та конструкция, которую министерство строит... я имею в виду конструкцию Урюпина и Максютенко, - она обещает нам успешное решение задачи... - Петр Иннокентьевич, вы, кажется, хотели... - сказал Дроздов академику и спохватился. - Простите, Василий Захарович, вы закончили? - Да что ж тут... - хрипло отозвался Авдиев, двинул могучею спиной и достал из портсигара новую папиросу. - В общем, нынче будем с трубами, - он повернулся и сумасшедше-весело глянул на Дмитрия Алексеевича, держа папиросу в крепких зубах. Академик Флоринский, прежде чем заговорить, несколько раз кивнул, оперся посильнее на трость. - Я рад слышать здесь положительный отзыв профессора Авдиева. В дополнение к сказанному, - он возвысил голос и заговорил отчетливо и звонко: - в дополнение я прошу зафиксировать следующую основную мою мысль. - Он перевел дух, напрягся и стал диктовать сидящей сзади него стенографистке: - Машина товарища Лопаткина... рождена как бы по велению нашего нового века. Она наивыгоднейшим образом... воплощает в себе идеи потока... и дает увеличение производительности труда при литье труб... минимум в четыре раза. Однако для того чтобы представить себе... реальную пользу... надо полученные результаты умножить на два, потому что машина... имеет вдвое меньшие габариты по сравнению с другими конструкциями. Таково мое заключение. Он стукнул тростью в пол и несколько раз кивнул. - Еще кто-нибудь желает? - спросил Дроздов. - Нет? Тогда разрешите мне. - Он встал. - Техническое управление не может не отметить той громадной работы, которую провел товарищ Лопаткин над своей машиной... И он сказал в меру длинную речь, умеренно похвалил машину, отметил несколько ее конструктивных недостатков, сказал, что поддержка передовой технической мысли является первой обязанностью... и так далее. Когда он говорил все это, Авдиев перестал курить и странно светлыми глазами, смотрел на него, словно вдруг увидел гения. Потом было предоставлено слово товарищу Невраеву. Вадя, порозовевший от усердия, вышел вперед, надулся и, кашлянув, зачитал знакомое Дмитрию Алексеевичу решение, которое он так прочно "зафиксировал" несколько дней назад. Решение это было одобрено всеми присутствующими, Дроздов объявил совещание закрытым, и все заспешили к выходу. В коридоре Дмитрия Алексеевича догнал Невраев. Он опять был мил и ясен, и пиджак его был расстегнут. - Куда спешите, товарищ Лопаткин? - спросил он угрожающе тихим голосом. - Объяснитесь! Дмитрий Алексеевич понял его. Ему не хотелось пить водку. Гораздо лучше было бы поднести этот стаканчик профессору Бусько. Но Вадя нажимал. - Вы что, манкируете? Я вас никуда не отпущу, Дима! И, подавив вздох, Дмитрий Алексеевич так же серьезно ответил: - Я готов, как говорил. И они молча стали спускаться по лестнице. - Дима, - тихо и скромно сказал Вадя в вестибюле. - Я готов произвести поставку за свой счет, по ленд-лизу. Мне известно, что вы скоро сможете делать ответные поставки. Они вышли на улицу, пересекли ее и вошли в пивную на углу. У стойки толпились любители выпить. - Кто крайний? - спросил Вадя слабым голосом. - Я _последний_, - вызывающе ответил ему интеллигентный пьяница в пенсне. - "Крайний" - это не по-русски. - А товарищ Тепикин говорит "крайний", - ровным, тихим голосом возразил Вадя. - Какой там еще Тепикин? - Если вы не знаете товарища Тепикина, значит вы не знаете новых правил русской грамматики, - сказал Вадя, и человек в пенсне вытаращил глаза. - Да, я вижу, что вы не знаете. Очень жаль... - присмирев, Вадя проглотил слюну. - Однако, Дима, давайте обсудим, чем вас обмывать... 2 Несмотря на то, что дела Дмитрия Алексеевича двигались теперь с удивительной быстротой и двигались благоприятно, его не покидали подозрения, и сейчас он нервничал больше, чем в самые тяжелые минуты голодного затишья. В разгаре беседы или работы он вдруг останавливался, захваченный врасплох внезапно возникшим вопросом. Таких вопросов накопилось много, и ни на один не было ответа. Почему Шутиков повел такой прямой разговор? И что в нем по-настоящему прямо? Что значат его предложения? Не отдают ли они угрозой или предупреждением? О чем? Чего ждать? И еще вот - почему вдруг Авдиев выступил "за"? Что толкнуло Дроздова на такую торжественную речь, и почему он так быстро "провернул вопрос"? Дмитрий Алексеевич был уже достаточно опытен и знал, что все эти похвалы и улыбки были вызваны не симпатией к нему и не радостью по поводу удачного решения задачи с литьем труб. Но до настоящих причин докопаться он не мог. Все было очень странно, все развивалось гладко, с угрожающей быстротой. Директор Гипролито выделил двух лучших конструкторов - Антоновича и Крехова. Последнего Дмитрий Алексеевич уже знал - это был инженер, который восхищался тем, что Авдиев пришел в науку в лаптях, "уперся лбом и раздвинул все и вся". В один день была организована группа, для нее отвели отдельную комнату, и сразу же все начали работать. Сам директор каждый день, как больничный врач, наведывался в группу - проверял, как идут дела. Евгений Устинович тоже чувствовал беспокойство. - Горит лес, Дмитрий Алексеевич, - говорил он, округлив глаза. - Горит лес. Но где - никак не могут понять. Эта тревога передалась и Надежде Сергеевне, и однажды, придя к ним после занятий в школе, она сказала: - Я вспомнила на уроке один разговор с Дроздовым... Она теперь называла своего бывшего мужа только так - по фамилии. - Я вспомнила, - сказала она. - Шутикову предлагали участие в разработке машины - той, урюпинской. И Шутиков отказался, испугался, даже заподозрил Дроздова. Думал, что тот хочет подложить ему свинью. Несколько месяцев косился. - Прежде всего, - задумчиво сказал Евгений Устинович, - это говорит нам, что вся история с машиной у них плохо сшита. Кое-как. Она может рассыпаться. Иначе, чего бы ему отказываться? Шутиков ваш, должно быть, далеко видит... - Подождите, а с какой стати он вообще трубами занимается? - спросил вдруг Дмитрий Алексеевич. - Очень просто, - горячо заговорила Надя, что-то вспомнив, что-то открыв для себя. - Дроздов говорил, что у Шутикова особые интересы... - Ну да, конечно, - заметил профессор вполголоса. - Подождите! Шутиков часто бывает на заседаниях... Как говорил Дроздов, в Большом доме. Так вот, в Большом доме очень часто говорили о центробежном литье. А соответствующие министры все никак не могли это литье освоить... И Шутиков решил потихоньку сделать эту машину, поставить всех перед фактом... "Нам срочно нужна машина. Не нам, конечно, а государству", - вспомнил Дмитрий Алексеевич слова Шутикова. - Да, ему, конечно, неважно, кто достанет жемчужину со дна морского, - заметил профессор, задумчиво ковыряя в ухе. - Ему важно ее получить и выгодно продать. Покупатель видит товар и улыбающегося продавца... - Улыбаться он умеет, - заметил Дмитрий Алексеевич. - Как же! Почему только он вдруг взял машину этих, как их?.. - Дмитрий Алексеевич - лошадка, на которую ставить нельзя, - сказала Надя, с чуть заметной грустной лаской посмотрев Дмитрию Алексеевичу в глаза. - Не понимаю, это сожаления личного порядка? Или цитата? - настороженно спросил профессор. - Конечно, цитата! Дроздов мне специально разъяснял, почему они остановились на Урюпине. Потому, что Урюпин пойдет на все, что ему предложат. - Ваш Урюпин - это же, собственно, тоже перекупщик. Он ведь не нырял за жемчугом! - Меня удивляет одно, - сказал Дмитрий Алексеевич, хмурясь, - что смотрят люди - все эти конструкторы, доценты, инженеры, вся публика, которая наполняет эти здания? Неужели нет среди них честного человека? - Дмитрий Алексеевич! Честность - это всего лишь пятая доля того, что нужно иметь, чтобы поднять голос против монополии. Дмитрий Алексеевич и Надя поняли, что сейчас начнется проповедь античного философа. - Во-первых, конечно, нужно быть честным, - сказал старик. - Большинство - честные, "о не все. Вот вам первый этап отсева. Затем нужно еще иметь смелость, а этот дар дан не" каждому. Дальше - нужен ум. Мы видывали смелых, которые бестолково кричат и дискредитируют самую идею критики. Наконец честный, умный, смелый может находиться в плену устоявшихся канонов. Вот в чем еще беда! Ему скажет тот же Авдиев - профессор, доктор, многолетний авторитет, что идея Лопаткина порочна, а сам Лопаткин - авантюрист, и он честно, с сознанием долга будет вас охаживать оглоблей, пока вы не протянете ноги! - Что же делать? - спросила Надя испуганно. - Что делать? Нужно подумать. У меня такое впечатление... Я слышу, чую, что они расставили для Дмитрия Алексеевича большущий невод. Я бы не дался им... - А я думаю так, - горячо заговорила Надя. - Не даваться - это само собой разумеется. Но если в вас есть чувство любви к родине... - Тут Надя вдруг остановилась и покраснела. Потом тряхнула головой. - Почему-то мы стесняемся так говорить. Когда война, тогда мы говорим и так... Потому что опасность. А я считаю, что и сейчас... потому что корень, с которым мы боремся, - живой, не дается и растет. Вы должны продолжать нужное для _нее_ дело. Даже тогда, когда она отвергает ваши подвиги. Когда она осуждает вас устами тех своих служителей и судей, которые произносят от ее имени несправедливый приговор. Тогда только ваша заслуга и будет иметь вес, когда сделаете то, что кажется невыполнимым. - Но что же это такое, Евгений Устинович? - заговорил Дмитрий Алексеевич, которому в эти дни было не до античных бесед. - Вот вы мудрец. Что же это такое: они торопятся, делают проект моей машины. Ведь этак мы к сентябрю все закончим! - Как это ни досадно, но придется дать противнику развернуть войска. В конце концов все выяснится. Но прошли последние дни июня, пошел июль, Дмитрий Алексеевич как инженер, участвующий в проектировании, получил уже полумесячную зарплату - семьсот рублей, а обстановка все еще не прояснилась. "Платят деньги, торопятся, работают, и честно работают", - думал Дмитрий Алексеевич, глядя на серьезных пожилых людей, ломающих голову над е

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования