Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Ерофеев Виктор. Русская красавица -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  -
ни... Зачем откладывать? -- Если ты меня любишь, то будешь ждать, -- ответила я, тоже прибегнув к незначительной хитрости. -- Я не могу ждать, -- пробормотал Леонардик. -- Я истомился без тебя... -- Ты мне лучше вот что скажи! -- отвлекла я его и вдруг неподдельно обрадовалась: -- Если ты явился, ну, раз ты явился, значит. Он есть? Есть? -- Значит, я есть, -- горестно усмехнулся Леонардик. -- Нет, погоди! А Он?љ Леонардик упрямо молчал. -- Неужели ты там Его не чувствуешь? -- поразилась я. -- Нет, почему? -- безо всякой охоты молвил Леонардик. -- Чувствую. Чувствую и каюсь, сгораю от стыда. Но ничего не могу с собой поделать. Ты притягиваешь сильнее. Он затравленно посмотрел на меня с диванчика. -- Нам с тобой нужно утолить эту страсть, чтобы вернуться к Нему. -- Значит, Он есть! -- возликовала я. -- Чему ты радуешься? -- Как чему? Вечной жизни! Леонардик скривил многоопытный рот. -- Нашла чему радоваться... Чтобы ее обрести, нужно очиститься от себя, расстаться со своим дорогим "я", которое чем больше мечтает и волнуется о своем бесконечном продолжении, тем скорее обречено на гибель и переплавку... Законы материи тяжелы, как сырая земля, -- вздохнул он. -- Тебя послушать, так нет никакой разницы, есть Он или нет! -- Я говорю про тяжесть материи, -- возразил Леонардик. -- Его лучи почти не согревают землю. Казалось бы, отличие между верующим, перед которым открыт путь, и неверующим, который прах и лопух, должно быть гораздо больше, чем между человеком и амебой, но ведь на самом деле разница микроскопическая... -- Люди действительно живут так, будто Его нет, но они потому и живут, что Он есть. -- Ишь ты как бойко рассуждаешь! -- удивился Леонардик. -- А ты думал! -- польщенно улыбнулась я. -- Тем не менее... -- тускло произнес Леонардик. -- Что ни возьми... Даже гордость по поводу удачного рассуждения зачастую перевешивает ценность самого рассуждения. Это входит в состав культуры той самой неизбежной примесью, что никогда не допустит ее высокой истинности... Проклятая тяжесть! -- опять вздохнул он. -- Неужели от нас ничего не останется? -- Здесь -- кости, там -- смутная память о прежних воплощениях... Целая колода воплощений. Дурная, в сущности, игра. Мы только маска витального сгустка, но пока мы любим... -- Какой-то он неблагостный, этот твой бог! -- поежилась я. -- Может быть, ты его неправильно чувствуешь? Может быть, это и есть Твое наказание? Он побледнел, хотя вовсе не был розовощекий. -- Может быть... -- пробормотал он. -- И ты еще зовешь меня к себе! -- возмутилась я. -- Что же ты можешь мне предложить, кроме этой тоски и холода? -- Любовь отогреет нас обоих. Художник и героиня. Дар и воля. Мы должны слиться!.. Я уже немного освоилась с ним разговаривать, потому что разговор был интересный и касался разных предметов, и смотрела на него с любопытством, я много о них слышала, всегда боялась, мимо кладбища ночью идти не могла без дрожи, потому что с раннего детства чувствовала, что здесь что-то не так, что есть что-то такое, что заставляет бояться, даже если я и не собиралась бояться, но иду мимо кладбища и думаю, что не буду бояться, но начинаю непроизвольно, стало быть, здесь нечисто, не потому боялась, что самой туда страшно, под землю, это другой страх, а что они окликнут меня, то есть, может быть, я их влекла к себе больше, чем другие, хотя другие тоже жаловались, а я не из пугливых, и потом он сидел вполне скромный, в серых фланелевых брюках и черном клубном пиджаке с серебряными пуговицами, только очень грустный, и говорил очень грустные вещи, а мне хотелось, чтобы он меня утешил добрым словом, потому что я и так больна и у меня тяжелый период жизни, а он вместо того навел пущую грусть, но наконец мы были с ним квиты, то есть он меня простил, и я украдкой перевела дух, то есть я подумала, что он за этим и пришел, чтобы мне сказать, что не в обиде на меня, хотя я, конечно, его не убивала, но так могло ему показаться, потому что я там присутствовала, когда он умер, но как только он увидел, что я поменьше стала его бояться, то, надо сказать, сделался более развязным, и это меня насторожило. -- Ирочка... -- сказал он. -- Называю тебя по инерции Ирочкой, хотя это имя тебе не очень идет... -- Какое же мне идет? -- То, с которым ты по полю бежала, выворачивая мне душу наизнанку. -- Я не для тебя бежала. -- Знаю. Потому и выворачивала. -- И ты хотел бы кросс в свою честь? -- Ты когда-нибудь любила меня? -- Я любила тебя, -- убежденно ответила я. -- А теперь? -- Что делать, если ты умер... -- А я с новой силой тебя полюбил... Я только и думаю о тебе... Я так истосковался, что все время рвался к тебе, но я боялся тебя испугать, но когда ты побежала по полю, я подумал, что ты бесстрашная, и позволил себе... -- Да, -- вздохнула я. -- Лучше бы я не бегала! -- Как ты красиво бежала!.. Я больше не могу без тебя! -- Страсти какие! -- несмело хихикнула я. -- Влюбленный призрак! -- Ирочка... Разве ты не видишь? Я изнываю, я хочу тебя! -- Ну, вот! -- огорчилась я. -- Вели философский разговор, о метафизике и прочих вещах, и что? Все кончается пошло и банально. Он закусил губу. -- Ну, если это сильнее меня! -- вскричал он. -- Ирочка! Заклинаю тебя нашей земной любовью: отдайся мне!.. Ну, хотя бы разочек... Я просто охуела. Я говорю: -- Ты с ума спятил? Кому я буду отдаваться? Ведь тебя даже, по совести сказать, нет. Так, одна фикция...љ Он возражает, полный дрожи в голосе: -- У меня серьезные намерения. Я готов жениться. Ты -- моя! Я не понимал этого раньше, но теперь это ясно как день. Пока не наслажусь тобой, пока не утолю свою страсть, я буду маяться и слоняться никчемной фигурой страдания. Ну, пожалуйста... Я говорю: -- Очень интересно. Как ты себе это представляешь? Я, извини, этими штуками не занимаюсь. Это что? Это, кажется, некрофилией называется, да? Я с трупами не сплю! А он говорит: -- А я не труп! -- Ну, все равно! Ты -- не живой, не настоящий! -- Да я, -- обижается, -- в некотором роде более настоящий, чем ты! -- Вот, -- говорю, -- и возвращайся туда, к более настоящим, и делай с ними, что хочешь, а меня не трожь! -- Значит, так? На поле ты могла подставляться, а мне, твоему кавалеру и жертве, отказываешь? -- Послушай! Не приставай ко мне! Нет, это ж надо такое! Ты хочешь, чтобы я умерла от разрыва сердца?! -- Я буду нежный... -- прошептал Леонардик. -- Срать я хотела на твою нежность! Все мое спокойствие испарилось. Я жутко разволновалась. Что делать? Заорать? Но ощущаю во внутренностях предательское безволие. Знаю: лучше не сопротивляться. Так напугает, что и в самом деле помру. Не перевести ли лучше в сферу добровольно-принудительного согласия? По опыту знаю, но при чем тут опыт? Ксюша, милая, ты представляешь себе? Такого у меня еще не бывало! А он, паскуда, смотрит на меня и, конечно, мысли мои, как с листа бумаги, читает. Ты, говорит, все равно никуда не денешься, все равно -- моя. И встает с диванчика в возбужденном и трепетном состоянии. Я говорю: -- Ты о Боге подумай! А он молча бредет на меня. -- Ты брось... Такие заходы... Остановись! Стой!љ А он приближается. Я схватила с тумбочки стакан и в него -- хуяк! -- прямо в голову и не поняла, что произошло, но угодила в зеркало. Бац! Зеркало вдребезги. Дыра-звезда. Тут я совсем оробела. -- Я, -- говорю, -- из-за тебя зеркало разбила! А он опять за свое: -- Ты на поле кому собиралась дать? Не боялась? А здесь боишься? -- Так на поле, -- я чуть не плачу, -- я за святое дело бегала, а тут что? Какая-то твоя посмертная похоть... -- Дура! Я женюсь на тебе! -- И что дальше? -- Будем не расставаться! -- Не подходи ближе! Не подходи! А он сел на край кровати, в ногах, и говорит: -- Неужели ты думаешь, что тебе со мной плохо будет? -- Знаешь что!.. Философия твоя вся гнилая: ты потому такой пессимизм развел, чтобы мне от тоски в любые, даже ТВОИ объятья броситься, как в петлю! Я теперь понимаю... -- Неправда... Хочу тебя... -- бредит. -- Ладно-ладно! Не ты один! -- Мы с тобой неразделимое целое, Жанна! -- Что? Какая Жанна? Вздор! Теперь я Жанна и еще невесть кто, а как трахнешь меня -- опять за говно держать будешь! Знаю! Нетушки! А он заявляет: -- Если будешь сопротивляться, я тебя придушу подушкой. Я сильный! Посмотрела я на него. Он действительно сильный. Куда сильнее, чем был при жизни. Жилистый такой... Действительно, думаю, придушит... Что делать? Я говорю: -- Как тебе не стыдно? Пришел к больной женщине. Обещал ухаживать... У меня горло болит... -- Жанна, любимая!.. Я тебя так буду любить, что ты про горло думать забудешь! -- Не преувеличиваешь ли ты, -- сомневаюсь, -- свои возможности ? -- Сейчас, -- говорит, -- увидишь, -- и клубный пиджак расстегивает. -- Погоди-погоди! Не спеши! Ты меня не соблазняй, понял? Все равно не соблазнишь! Я боюсь тебя, понял? Боюсь!!! Он положил руку на одеяло со своими отвратительными ногтями и сквозь одеяло начинает мне ногу гладить, гладит, гладит, у меня глаза чуть из орбит не вылазят, а рука все выше, выше, выше. Смотрю: он уже лобок начинает гладить. Я говорю: -- Все равно ты меня не заведешь. Я с мертвыми не сплю!љ А он ласкает меня и отвечает: -- Никакой я тебе, повторяю, не мертвый, а даже теплое существо. Потрогай руку. И руку жилистую ко мне протягивает. Я невольно отдернулась. -- Вот еще! Руку щупать! Отчего это ты теплый? Может, снова ожил, а?љ Он загадочно отвечает: -- Может... То есть темнит, но я-то вижу, что он не человек, а кто-то другой, хотя руки теплые. -- А почему ногти у тебя такие? -- задаю коварный вопрос. -- С ногтями, -- говорит, -- извини, ничего не поделаешь... Ну, значит, не человек! -- Ты что, Леонардик, насильничать собрался? Не трожь меня!љ А он: -- Ты меня убила.љ А я: -- Так ты меня за это уже простил! Ты какой-то непоследовательный! -- Меня, -- отвечает, -- от желания распирает, а ты -- про последовательность!.. Ну, что с ним делать? Вижу -- не слажу. Я даже оттолкнуть его боюсь... А он сидел, сидел -- да как бросится! К лицу припал, к губам прижался, свой скверный язык мне сквозь зубы пропихивает, а руками за шею схватился, будто обнимает. Я стала дергаться, туда-сюда по кровати ногами ходить, теряя носки, только смотрю, он одеяло отбросил и рубашку мою к шее закручивает, за груди хватается, за ноги ловит. Я тогда, как уж, вывернулась, пусть лучше со спины, думаю, чтоб не видеть, ничком лежу и ноги не зажимаю, не то, думаю, он меня там всю разворотит и будут разрывы, и бормочу: -- Ты чего, Леонардик! Ты чего! Сумасшедший! Ты же умер! Так я бормочу и ноги на всякий случай не сжимаю, ну, будь что будет, только, шепчу, не убивай! я еще жить немножечко хочу!.. Ой! Никогда при жизни храбрецом Леонардик не был, на подвиги не тянул, и долго, бывало, возилась я с ним, раздувая потухший, сырой костер, ой, буквально часами дуешь-дуешь, а все без толку, покуда из искры... такая тоска!.. ой! а здесь, смотрю, дело складывается по-иному, насел, груди руками сдавил, и не так, как прежде, слюняво, страдательно, а крепко, даже, может быть, чуточку крепче, чем надо, то есть именно так, как надо, сдавил, весь выпрямился и пошел! пошел! Я думаю: ну, вот! ну, вот сейчас!.. Однако не тут-то было... И мне самой даже интересно: вот, думаю, какие превращения, кто бы мог подумать! А он вдобавок что-то бормочет, вроде бы как: девочка ты моя, Жанночка любимая, то есть в роль вошел, вообразил невесть что и от этого еще больше распалился. Славно наяривает! Господи, думаю, это ж надо такое! Сначала интеллектуальными беседами про Бога занимал, а потом, сбросив личину, взялся за дело, ой, только еще, ой, еще, Леонардик! Ой, как сладенько, ой! ой! ой! -- как вкусненько... милый!.. ой! Ай! Господи! Ой, а-а-а-а-а!!! Я в подушку вцепилась, вгрызлась в подушку, ору. Кончила раз, другой, и снова забрало, забирает волнами, одна на другую набегает, тело прыгает. Боже ты мой! опомниться не дает, а у него -- ну, лучше не придумаешь!.. И я стала визжать и кусаться, и из кожи лезть, подушу кусаю, а потом, чтобы себя совсем не растерять, палец большой в рот положила, сосу... Господи, силы дай!.. а он дальше, и дальше, и дальше, он все больше разгоняется и несется, спасу нет! Нет спасу! Ой! Ай! Остановись! Нет, еще!.. То есть ТАКОЕ! Кончаю за разом раз, уже ничего не понимаю, уже не знаю, что со мной, уже я вся свечусь, как жар-птица, уже меня нет, я вся там, и он со мной, и торжествует, и с какими-то замысловатыми невыносимыми вибрациями входит, как только Карлос умел, да и то не совсем, несмотря на парижский шик, только чувствую: ближе! ближе! Ой! Ору. Мамочка родная! Ой! А он все ближе и ближе -- и сейчас нас обоих не будет -- Леонардик! -- Жанночка! -- в судорогах и слезах -- поплыла-поплыла -- дернулась! -- и СВЕРШИЛОСЬ. 21 Просыпаюсь от щебета птиц. Теплынь бабьего лета, и пузырятся белые тергалевые занавеси. Лежу поперек кровати, на животе, в обнимку с подушкой. На подушке бурые пятна, из подушки перья торчат, большой палец опух и наполовину откушен. Птицы поют. Одеяло на полу, рубашка порвана -- вид в значительной мере растерзанный. Приподнялась и огляделась. Зеркало! Черная звезда. Гребешки и кремы в осколках. Потерла лоб. Я даже позабыла, что ангина, но когда потерла, догадалась, что вроде бы спала температура, прочистила горло, и тоже -- как будто не жжется, только меня это мало волнует: смотрю, я осталась жива. Ну, я встала, по привычке направилась в ванную, да вдруг, проходя коридор, где горел непогашенный свет, как все вспомню! -- и прислонилась к стене, застонала, пот выступил, слабость... Постояла, постояла и поплелась в ванную. Газоаппарат гудит. Выдавила я пасту, открыла рот, ощетинила зубы, и вся нелепость утреннего туалета предстала перед глазами. Босая, лохматая, с зубной щеткой в руке, я поняла Катюшу Минкову, мою школьную подружку из захолустья, которая под страшным секретом призналась мне на перемене в восьмом классе, мучаясь своей некрасотой, что она мечтает, чтобы у нее на боку была молния и чтобы однажды она расстегнула ее и вышла из себя, и все стало бы совсем по-иному. Но отчего это, -- подумала я, отложив в сторону щетку, -- мне так окончательно неуютно? -- И осенило: запах не тот! Ну, как вам сказать? Ну, как будто разорен мой бергамотовый сад -- и сорваны -- и гниют мои бергамоты... Такое отчетливое ощущение.љ Ксюша! Ксюша! Да только нет моей Ксюши, засела она в своем Фонтенбло, как отрезанный ломоть. Ну, я -- куда звонить? -- думаю. Не конвоирам же? А на дворе теплынь. Подумала-подумала, набираю телефон Мерзлякова, все-таки у нас с ним дружба. Подходит жена его, голос неласковый, я понимаю, что нельзя, но трубку не вешаю: -- Здравствуйте! -- говорю. -- Позовите Виталия... -- Он: -- Алле! -- А что мне ему сказать? Я говорю: -- Витасик! Приезжай скорей! У меня беда! -- Он помолчал немного и отвечает: -- Значит, статья готова?.. Хорошо, я заеду. Заберу. Спасибо, Марина Львовна! -- Меня подавило это убожество ухищрения. Я на грани жизни и смерти, а он: Марина Львовна... Я даже перезвонить хотела, чтобы не приезжал, но он приезжает, часа через два, а я провожу это время в томлении, и даже окно распахнула на всякий случай, впуская дворовую кутерьму, хотя днем они не должны появляться, но черт их разберет, коли они так свирепо трахаются! В рассуждении об этом балдею от ужаса. Но тут, слава Богу, он приезжает, с веселым лицом человека, случайно вырвавшегося в выходной день из семьи, чмокает в щечку и напускается с шуточными претензиями: как, мол, посмела звонить? Витасик, милый, ты прости: неотложность, а не каприз, мир запрокинулся, а сама вся дрожу. Он ко мне присмотрелся: что с тобой?! Он уже знал, что я мимо по полю пробежалась, ничего не вышло, а только поссорились. Ребята тебя целую ночь искали. Куда ты делась? Врут, что искали! Они уехали, говорю. Я у дороги сидела... Ничего... Добралась... Да нет, я почти здорова... Просто они озверели, когда я третий раз побежала, да ну их! это теперь неважно, теперь все неважно -- вот -- посмотри. Он смотрит: разбитое зеркало. Так. Это еще каким образом? Я зафинделила. В кого? В него. В кого именно? Ну, в него, в Леонардика. То есть во Владимира Сергеевича... Он приходил. Витасик так и присел на диванчик. Струсил. Это меня не удивило. Смотрит недоверчиво и одичало. То на меня, то на зеркало. Он что, в зеркале показался? О чем ты говоришь! Здесь, на диванчике, сидел! Витасик подпрыгнул с диванчика... Витасик, герой шестидневной любви. Ты бы хоть курточку снял! Он не снял. Он спросил: -- Он тебе угрожал? -- А ты думал! Он сказал, если кто узнает, что он ко мне приходил, тому несдобровать... -- Я зажала ладошкой рот. -- Ну, спасибо! -- промолвил Витасик. -- У меня нет никого, кроме тебя... -- оправдывалась я. Но Мерзляков хитер, изворотлив умом: -- А может быть, он на пушку брал, чтобы ты не болтала? -- Я обрадовалась: -- Конечно, на пушку!.. Только вдруг он опять придет? -- Обещался? -- Его ко мне тянет. Он сказал, что Бог совсем не такой, как нам кажется, что, хотя Он есть, это в принципе не имеет значения... -- А что имеет? -- насторожился Витасик. -- Я не поняла, -- призналась чистосердечно. -- Но вообще он говорил о том, что нужно беречь природу, не загрязнять леса и водоемы... -- Витасик хмыкнул: -- а о том, что нужно лечить больных, не обижать домашних животных, уважать старших, почитать начальство -- об этом он тоже распространялся? -- Почему ты спрашиваешь? -- Каким ты был, -- весело и фальшивя запел Витасик, -- таким ты и остался... -- Это ты зря, -- не согласилась я. -- Он раскаивается. Он сказал, что он многое понял, однако идею вселенского коммунизма как идею одобряет и поддерживает. -- А что он к живой девушке пристает, это его не смущало? -- Он же мне сначала в любви признался! -- чуть-чуть обиделась я за Леонардика. -- И потом: разве он не прав? разве не нужно лечить больных и сажать деревья? -- Какое трогательное и гуманное явление! -- умилился Витасик. -- Я бы попросил у него автограф... -- Он бранил свои книги, -- вспомнила я. -- Да ну? -- не поверил Витасик. -- Он вообще сомневался! Говорил, что культура повсюду выхолостилась, что только новое откровение способно будет ее оживить. -- Витасик наморщил лоб: -- Постой, а что он имел в виду под новым откровением? Терпеть не могу заумных мужиков: они всегда склонны к отвлеченным словам и многочасовой болтовне в накуренном помещении! -- При чем тут откровение! -- рассердилась я. -- Ты мне лучше посоветуй, как мне быть? -- А ты сама чего хочешь? -- Чтобы он от меня отвязался! -- Интересно, это был призрак или привидение? -- задумался Витасик. -- Какая разница! Главное, он на меня набросился. -- А ты? -- Я, что я? -- Тебе понравилось? -- Ты что! -- вскричала я. -- Понравилось! Он под

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования