Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Ерофеев Виктор. Русская красавица -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  -
ой. Достала она меня! -- А потом? -- спрашивает. А потом, говорю, я вернулась в эту церковь, как-то приехала на электричке и нашла того попика, который слышал мой душераздирающий крик: молодой попик, и я говорю ему: покрестите меня! И он сначала удивился, но я ему все рассказала -- только про него -- показала на фотокарточку -- ничего не рассказывала -- чтобы не испугался, но и того, что я ему рассказала, было бы достаточно, чтобы меня покрестить, он так обрадовался, вы, говорит, Мария Египетская, вот вы кто! а про поле он тоже не знает, зачем ему это! Вы, говорит, понимаете, что одно ваше спасение стоит больше, чем легион богобоязненных праведников! Вы, говорит, для Него желанная душа, и тут же немедля меня покрестил, безо всяких крестных, а старушка-прислужница мне резинку трусов оттопыривала и туда святую водицу лила, туша мой позор!.. А!.. -- наконец дошло до меня, и я растерянно посмотрела на Катерину Максимовну. Катерина Максимовна молчаливо водила горячим концом папироски по донышку хрустальной пепельницы. Понятно... -- сказала я. Ну, вот, коли понятно, так иди себе с Богом, -- робко так, несмело сказала мне Катерина Максимовна. Я давно ее знала. Мы с Ксюшей и другими девочками к ней заезжали. Она по руке удивительно гадала. Мы часами слушали. Все сходилось. Мы рты открывали. А здесь такая молчальница! Я говорю: -- Вы меня, Катерина Максимовна, не прогоняйте. -- И смотрю на нее: она противная, волос редкий и гладкий, на затылке жидкий пучок, таких в магазинах с утра полно, ссорятся в очередях, только глаза особые: вишневые и внимательные... Я говорю: -- Не гоните! -- Нет, говорит, милочка, уходи! Но опять так нетвердо, смотрю: что-то недоговаривает, гонит, но не в шею, гонит, а сама дверь не открывает, выйти куда? Я закурила, молчу. На нее смотрю. Она на меня. Заговорщицы. А телевизор орет и стреляет. А попик мой любимый, отец Вениамин, у него тоже глаза особые, лучатся... Но еще молодой, глуповатый, а у глуповатых людей часто глаза лучатся, и от его ясных глаз у меня внутренности стонут: сладенький ты мой... маленький... сахарный... Все это вспомнилось непроизвольно, или сейчас, как пишу -- вспоминается, вот. И рыжие муравьи по столу ползают, я пишу и давлю их пальчиками, развелись они по всему дому, а они страшней тараканов, они страшные: вот умру, они сползутся -- хуже червей! -- даже костей не оставят, все сточат, а пока я их давлю пальчиками, и пишу... вот еще один по столу ползет... Я говорю: -- Катерина Максимовна, ну, сделайте что-нибудь для меня! А она подняла очи свои вишневые и говорит ровным голосом: ты поди, говорит, завтра с утречка в диетический магазин и купи, говорит, диетическое яйцо, самое свежее чтобы было яйцо, непременно, а потом, когда ночью будешь ложиться спать, то разденься и обкатай себя этим яйцом сверху донизу, с головы до самых пят, всю себя обкатай, двадцать раз это надобно сделать, а когда двадцать раз всю себя обкатаешь, положи яичко в изголовье и спи с ним до самого утра, а утром приезжай ко мне... Я ей чуть в ноги не падаю, спасибо, мол, сделаю все, как наказали, значит, двадцать раз? -- да, говорит, двадцать раз -- и я полетела к себе. Наутро выхожу яйцо покупать, в центр поехала, по молочным магазинам, среди пенсионерок толкаюсь, к витрине протискиваюсь, покажите яичко, какое самое свежее (по числу), смотрю, какое число указано, и выбираю, а продавщицы -- девки-оторвы -- глядят на меня, как на больную, сердятся и удивляются, будто я воровка яиц или чокнулась! Выбейте мне, говорю, за одно яичко! А они все думают: чокнулась! Ну, купила, еду домой, а как вечер настал, улеглась я, пузо торчит, лягушонок там кувыркается -- и давай обкатывать яйцо с головы до пят, двадцать раз обкатала, умаялась с пузом, а потом положила в изголовье и никак не засну, все о будущем думаю. А утром к Катерине Максимовне заявляюсь. Она яичко на блюдечко положила, давай, предлагает, сначала чайку попьем. Попили мы чаю, но молча, я жду. Она говорит: ты все так сделала, как я наказала? Ну, хорошо... Встала, достала из комода пеструю тряпочку, завернула в нее яйцо, а потом она стала бить по тряпочке молотком, бьет, бьет, а яйцо не колется, я даже похолодела: не к добру! -- она снова бьет, а оно не колется, а потом -- раз! -- разбилось... Она тряпочку развязала, посмотрела туда, смотрит, смотрит, а потом поднимает на меня свои вишневые нехорошие глаза и говорит самыми кончиками губ: -- Ну, счастье твое! Вышла из тебя порча! И показывает: черная жилочка, как червячок, в яйце бьется, трепещется... Ну, говорит, твое счастье! А я думаю: как я пала! Но ничего ей не сказала, только говорю: -- Спасибо вам большое, Катерина Максимовна, я ваша, стало быть, должница... А она говорит, что больше от нее ничего не зависит и вообще ни от кого не зависит, но что двери, говорит, жениху моему отворены в мой дом, а когда придет, не скажу, не знаю, а что касается воздаяния, то почему не принять, если оно ей причитается, изволь, приму, коли вышла из тебя порча, и запросила еще сотню. И пошла вторая армянская сотня на воздаяние Катерине Максимовне, а Леонардик смотрит на нас с фотокарточки и улыбается. 23 ЗАЯВЛЕНИЕ Я, Тараканова Ирина Владимировна, она же Жанна д'Арк, Орлеанская Дева, она же, отчасти, Мария Египетская, русская, беременная, беспартийная, глубоко сочувствующая, разведенная, первый муж -- не помню, второй -- футболист, княжна, патриотка, невольная иждивенка, проживающая в Союзе Советских Социалистических Республик с рождения, в 23 года вернувшаяся на историческую родину в Москву, Андрианопольская улица, дом 3, строение 2, квартира 16, согласна вступить в брак со своим заветным женихом, Леонардо да Винчи, бывшим итальянским художником, ныне безымянным и неприкаянным телом. Свадьба состоится у меня на квартире в указанное время. Подпись: (Ирина Тараканова) *** Голубушка Анастасия Петровна! Пишу впопыхах. Нет-нет, это не слух, я действительно выхожу. Да, представьте себе, за иностранца. Он -- художник Возрождения. Будем жить у него. Умоляю вас, подготовьте моих стариков. Пусть если не благословят, то хотя бы не проклянут!.. Мама-папа! простите! Не ведаю, что творю! Анастасия Петровна, хочу пригласить Вас на свадьбу, да знаю, что Вы не приедете, не соберетесь, ну, конечно, семья, Олечка... Анастасия Петровна, ничего, я не обижусь! На Ваш вопрос, можно ли глотать, отвечу: нужно, милая! Не выплевывать же?! Тут все глотают. Но с умом. Не захлебнитесь от чувств! Ну, все. Бегу. Обнимаю Вас и целую. Ваша до гроба, Ира. 24 И тогда я подумала: поставьте ей памятник, и народ обрадуется, пойдет гульба, а я, страдая предродовой одышкой, полежу, помечтаю, пусть! до ночи еще далеко, соберусь с мыслями, а не то он, он, мой лягушонок, он отомстит за меня -- чтобы вы приседали от тяжести и умирали в тоске, пусть! я приветствую этот богатый мир и даю разрешение, дерзай, лягушонок, чем хуже, тем лучше -- дави их хвостом! -- но все-таки я не вредная, нет, и меня одолели сомнения, и я ждала его, чтобы проконсультироваться: вытравлять или миловать, а не то утолюсь их слезами, но сомнения были, потому как слишком углубилась в сферу подножной жизни, забыв о божественном, а когда вспомнила, оказалось, что меня нет в списках, и тема исчерпана, и я сказала, махнувши рукой: да ладно, я не злопамятная, живите, пусть все умрут в свой черед и что с них спрашивать, и если надавить -- не гной выйдет -- кишки, а чем они виноваты, кроме того, что они виноваты во всем, а раз так, то не стану их приговаривать и рабства не посулю, спи, мой лягушонок, беспробудным сном, я тебя не отпущу, я не губитель, не изверг, не склочница, мне от вас ровным счетом ничего не нужно, а себя -- не волнуйтесь -- сберегу, сохраню, надоели вы мне, я приглашаю вас на свадьбу, это не истерика, я готова, я лежу и дышу, и начинаю жизнь заново, то есть отменяю рождение сына, и ожидаю дорогого посетителя, не то чтобы с волнением, а как единственного советчика, и если на этот раз мы с ним, как и встарь, не соединились, зато были рядышком, обознались, зато полюбили, не встретились, но стрелялись, и я угадала его напоследок, а он лишь орал от восторга, да, он оказался слепее, но он славно прожил, то есть он победил, он нашелся, он сделал все правильно: мелкоплавающие, а он глубоководный, еще глубже, чем раньше, потому что не надо понимать, зачем понимать, если ясно, что если понимать, то жизни не будет, а так сидеть себе на веранде, когда жара уже спала, как я никогда не сидела, и быть чистой, и пить глотками белое вино, но заказан мне путь, не дозволено путать назначения, это вам, а не мне, я бежала -- вы шага не сделали, только охи да ахи -- не стоят они моего сломанного мизинца, и ничего, а я бежала, свое отбегала, лежу и скучаю, в ожидании нескольких слабых вопросов, когда оживится воздух, и зеркало с дырой, что так и осталось, от лени, но я вас зову: приходите в гости, если состоится, не состоится -- тоже приходите, мы не годимся в родители, и что нам с ним делать? -- Я была готова, я даже не волновалась, потому что отучилась, за остальное отмучаюсь потом, я не жалею, и высшая измена украсила мой быт в пастельные тона, я лежала и смотрела на пыльные трофеи, на кубки и призы -- недурная лошадь, и недаром любила лошадей, хотя ничего не смыслила, но любила скакать, и однажды на пляже ко мне, под уздцы, но не будем, сударыня, отвлекаться, заглянем в чистый лист бумаги и скажем себе: в наше умопомрачительное безделье нам есть о чем потрепаться, приблизившись напоследок к оригиналу, хотя бы с другой стороны, да, я дура, и пусть мне не светит, и сама не разберусь в главном, оттого и жду, и ожидание это напрасно, бега кончились хором, на поле вислоухие кролики, это важно для отчетности, и если пели, то не кутались в саваны, этого не было, а то, что я не среди вас, мне подсказали сны, но ближе! ближе к делу! сосредоточься, Ириша, Ирина Владимировна, у тебя на носу свадьба, и твой жених запаздывает, это печально и вносит в атмосферу элемент ненужной нервозности, и никак не поторопишь его, а может быть, он передумал, устал? да нет, пустое, мы никуда друг без друга, пустое, но все-таки отчего это мы хлебаем говно да говно, для какой конечной радости и с какой целью, здесь я задумалась, с ручкой во рту, не пропустила ли чего в своем отчете, ты сама говорила: ВЫЖИТЬ!!! Мы выжили -- из ума. Истерика прекрасна, как фонтан, но я успела кое-что нацарапать, как курица лапой, не взыщите за почерк, и даже составила завещание: мою пизду отдайте бедным, отдайте инвалидам, калекам, служащим нижайших чинов, неспособным студентам, онанистам, старикам, тунеядцам, дворовым мальчишкам, живодерам -- первому встречному! Они найдут ей применение, но не требуйте от них объяснений, они найдут, и это их дело, но прошу не считать дешевкой: хотя и бывшая в употреблении, но великолепна во всех своих измерениях, узка и мускулиста, мудра и загадочна, романтична и ароматна -- по всем параметрам любвеобильна, однако чрезвычайно деликатна и боится малейшего насилия, вплоть до болезнейших разрывов, о чем владельцу даст консультацию добрый доктор Флавицкий, он ее наблюдает, но в конце концов, если соберете деньги на памятник, не ставьте его посреди многолюдной площади, это безвкусно, не ставьте визави Василия Блаженного, ибо негоже Василию лицезреть ее каждодневно, а также на Манежной, как новогоднюю елку, -- не ставьте! В Москве есть куда более укромные уголки, где встречаются влюбленные и воры, убогие и дрочилы. И, пожалуйста, не в Сандунах: там склизко. Поставьте ей памятник... но, минуточку, не делайте его излишне большим, он не должен взмывать в небо космическим героем или ракетой, не должен попирать землю, как трибун у китайской гостиницы, все это мужское, чужеродное начало, мне не свойственное, ей не приличествующее, нет, ей милее смущенный памятник, накрытый шалью или шинелью, не помню, где-нибудь во дворике, где он жил у друга, лишенный своей кровли, обиженный и непонятый, как она, пусть это будет такой же тихий памятник, по цоколю которого расположатся картины из жизни любви: см. фотографии в спецархиве архивариуса Гавлеева, он же главный консультант, он же разрежет ленточку, а где? Есть Патриаршие пруды, но там уже развалился перед детьми в кирзовых сапогах крыловский болван, есть театральные скверики Аквариум и Эрмитаж -- да она-то не актриса! есть еще один -- да там Маркс -- все места заняты, есть, правда, место в Серебряном бору, но не хочу у черта на рогах, как девушка с веслом, не из гордости, а из сочувствия к людям: далеко от метро, нужно ехать троллейбусом, боюсь давки, нет, мне по душе Александровский сад, с его голландской флорой и милицейской фауной, я к милиционерам всегда испытывала уважение и сдержанную симпатию, но это ведь не мне, а ей памятник, я сама не заслужила на этот раз ни золоченый парижский, ни просто конный, ни даже пеший -- в этой стране не заслужила, в этот раз -- ей, и пусть он будет, как роза, без всяких излишних фантазий, как роза, -- и посадите вокруг цветы, много цветов, и сирень -- это самое бесполезное, что вы сможете сделать, так и быть, в противовес ратной славе -- славу любви, на другом конце, и цветы, цветы, цветы... не предвижу возражений, и посвятим его не моей персоне, а круглой исторической дате: двухтысячному году новой эры -- надо будет согласовать, я знаю: бюрократия, во-вторых, на меня не серчайте, ибо дурного не желала и сейчас не желаю, хотя это странно, что вы еще умеете разговаривать, мой папаша куда более последовательный, он отказался от дара речи, а что маму именует Верой, так это даже символично, надо ей сказать, когда прибудет на свадьбу. Да, кстати, я согласна. И на папашу не в обиде, он тоже князь, а, стало быть, не жид, а, стало быть, ему на Россию насрать, потому что он сам Россия. Там у вас, Ксюша, вы и господа, а мы тихонечко, по-родственному, по-семейному сядем на кухоньке, не будем менять тарелок, сядем и примем немножко, и захорошеем, и песню затянем, и даже кто-нибудь из нас спляшет, а потом спать ляжем, кому места не хватит -- постелим на полу, рядком, по-братски будем лежать: брат с братом, друг с другом, папа с мамой, люди не гордые, одна радость для пряника и кнута, но достаточно, считайте как просьбу: ни слова больше! -- а памятник можете ставить, а не поставите, другие поставят, если, конечно, додумаются, и все-таки поменьше думайте -- побольше живите. Но спешу пригласить всех на свадьбу, и приносите подарки, подороже, а еще лучше просто деньги: это пойдет на памятник, но только не очень большого размера и непременно из красного гранита, я так хочу, и ей подстать, ладно, перейдем к частной жизни: в конце концов, мой роман имеет не какое-нибудь отвлеченное, а семейное содержание, семью я всегда почитала, и воспитание детей -- особенно, и все-таки плачу только о Ксюше, никто мне не нужен, кроме нее, но она зря обижалась на Леонардика, и поливала, зато в другом ей не было равных, и не будет: никто, как она, не умел так быстро и непроизвольно возликовать, никто не кончал с таким редкостным даром веселья, и она даже чуть-чуть бледнела от полноты жизни, я брала уроки, то есть с первого взгляда, так женщина не смотрит на женщину, и я стала против нетерпимости, пусть все живут, я не против, потому и жду совета, и откликнулся мой кавалер, приперся, а я лежу и пузо выгуливаю, и пупок вытаращился, ну, совсем как третий глаз, а в зеркале рваная рана, не застеклила, и дует оттудова, но дряни не было: появился вполне элегантно и занял место в моей скромной жизни, расположившись на диванчике, и я сказала: господин мой! я истомилась, тебя ожидаючи, сука ты этакая, а он мне в ответ: ты брось выражаться на этом приблатненном жаргончике, я не затем пришел, чтоб слышать вздор! -- и замолчал совершенно по-королевски, а я ему возражаю: сволочь ты, Леонардик, большая и жирная сволочь, ей-Богу, не хочешь -- не верь, но сволочь, ты меня проморгал и прошляпил, а я тебя отмыла и спасла, облившись грязной кровью твоей, молчи! слушай дальше: я тебя премного благороднее и по масти, и по воспитанию: ты, я говорю, кто? ты юлил и подпрыгивал, а я жила и дышала степным воздухом русского города, мне встреча с тобой многого стоила: папашки, двух одичалых к сегодняшнему дню бывших моих супругов и еще сотни прочих хуев, если считать приблизительно, не вникая в подробности, но я выполнила свое назначение, постаралась на славу, почему ты так долго не приходил? Он, пристыженный и довольно прозрачный, попрозрачнее, чем в прошлый разок, ага, говорю, растворяешься и хочешь, чтоб я тоже? -- мне, говорит, было трудно к тебе прийти -- ну, говорю, и вали отсюда -- смотрю, нет мужика, обиделся, Ксюша, мужик -- он и есть мужик, даже если наполовину прозрачный, теперь бы уже не тронул, а я опять лежу и пузо глажу, рассуждая о мелочах жизни, и времени у меня полно, на дворе весна, безвитаминное время, но, покупая на рынке гранаты и овощи, ем за двоих, а меня баран забодал, иду от метро, далеко мне идти, не сев на автобус, тут стадо, коровы, телята -- прошла, несмотря на рога, а дальше бараны -- я думала: мелкий скот и не боялась, а один налетел со спины и поддел -- больно! -- пот катится -- пришла в себя, села, записываю, а он приходит, говорит: -- Ну, хватит! Давай по-серьезному. -- Давай. -- Ты родишь? -- Хотелось бы знать, что папа ребеночка по этому поводу думает. -- Он говорит: -- Зачем он нам? -- Я говорю: -- А что? Ты раньше не мог мне сказать? -- Сама не хотела. -- Ну, верно. Ладно. Простим их, Федя! -- Прошу тебя, выражайся иначе. Я жениться на тебе пришел. -- А я говорю: фиктивно? Он понял и замолчал, а здесь, говорю, тебя напрочь забыли, слишком много живых, может, мне остаться, напомнить? -- Это не дело, -- говорит. -- А что ДЕЛО? -- Он говорит: По совести сказать... Помолчал. Как тебе объяснить? Ну, конечно, говорю, дура... -- Он говорит: ну, если нет общей меры, как объяснить? -- И опять молчит. Недоговаривает. Я говорю: ты почему не договариваешь? Позволь мне устроить истерику. Ты, говорит, мастерица. Я говорю, оставь меня, можно я еще поживу? Он говорит: а я? То есть с крайне эгоистических позиций. Ладно. Только, пожалуйста, не уговаривай. Я сама знаю. А это, показываю на лягушонка, подарочек. Он говорит: -- Не преувеличивай... С них как с гуся вода. И не воспитывай. -- Ну, хорошо. Ты меня любишь? -- Он говорит, не то слово, обожает, места себе не находит, сидит, бледненький, но мне доступный, а я сижу на кровати: брюхатая, полная жизни и смердящая, сижу, отдуваюсь: -- Страшно, говорю, я ведь знаю, что я сделала, то есть про Катерину Максимовну, не накажут? -- А ты, говорит, хочешь заранее разузнать и прицениться? А не хочешь ли неожиданностей, как все другие прочие, как я, говорит, к примеру? Что ж, говорю, мне платье пошить или как? -- Пошей, -- говорит. -- Ну а если сначала рожу, а потом уже поженимся? -- Пожал плечами: -- Как хочешь... -- И не жалко тебе их? Чудовище все-таки вырастет. -- Не одно, так другое... -- Да! Но не от меня! -- и мечтаю выйти за него замуж, он такой нежный, в

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования