Электронная библиотека
Библиотека .орг.уа

Разделы:
Бизнес литература
Гадание
Детективы. Боевики. Триллеры
Детская литература
Наука. Техника. Медицина
Песни
Приключения
Религия. Оккультизм. Эзотерика
Фантастика. Фэнтези
Философия
Художественная литература
Энциклопедии
Юмор





Поиск по сайту
Художественная литература
   Драма
      Жид Андре. Рассказы и повести -
Страницы: - 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  -
у-нибудь научиться. Из письма М. Ар.: "Вчера вечером прочел в "Горе" Мишле: "они хохочут над Ксерксом, влюбленным в платан", четверть часа спустя -- У Дона "Xerxe's stange lydian love, the platan tree"*. _______________ * "Ксеркса странная лидийская любовь -- платан". (Прим. перев.) _______________ "Это тем более любопытно, -- добавляет М. Ар., -- что в тексте Геродота нем и намека на любовь". А с другой стороны, Мишле не мог знать Дона. Где же источник, откуда оба черпали? Чванливость всегда сочетается с глупостью. Многие плохие писатели современности потому самодовольны, что они не способны понять всего, что выше их, оценить по заслугам великих писателей прошлого. Не считаться с самим собой в течение дней, недель, месяцев. Потерять себя из виду. Итти туннелем в надежде увидеть за ним неизведанную страну. Боюсь, как бы слишком долгая работа сознания не связала чересчур логично будущее с прошлым, не помешала бы прошлому стать будущим. Превращения возможны только ночью, во сне; не заснув в куколке, гусеница не проснется мотыльком. Мне важно не самому попасть в рай, а привести другого. Невыносимо то счастье, которым не с кем поделиться... А что тогда сказать о счастьи, обретенном за счет другого? Торная дорога, конечно, всегда надежней. Но много дичи на ней не спугнешь. Это Баррес завел такую моду. Его потребность всюду, без конца отыскивать назидание, "урок" -- мне просто невыносима. Положение вассала, принижающее дух. Мы учимся у великих мастеров только тогда, когда они погружают нас в нечто вроде любовного экстаза. Те, что всюду ищут выгоды, подобны проституткам, которые, прежде чем отдаться, спрашивают: "Сколько заплатишь?" Я хочу ощутить аромат каждого цветка, словно это лето для меня -- последнее. Рыбы, умирая, переворачиваются брюхом вверх и всплывают на поверхность: таков их способ падать. Больше всего я ненавижу перевранные цитаты. Так можно заставить писателя сказать все, что угодно. Максанс, взваливая на меня ответственность за анекдот из "Фальшивомонетчиков" (который он, кстати, полностью извращает, сказав: "Мне рассказал этот анекдот один русский писатель" -- не значит ли это, что он не читал книги и что его мнение основывается на слухах?), напоминает мне Ломброзо, который по "Неумелому стекольщику" Бодлера заключил о жестокости поэта: не заставлял, ли Бодлер стекольщиков, -- говорит Ломброзо, -- подниматься на его мансарду, чтобы тут же выгнать их вор, расколотив вдребезги их товар за то, что у них не было розовых стекол? Но из его заявления я привожу следующее: "Ницше -- враг мой, трогательный для меня тем, что даже в его отказе чувствуется страдание". Да, это верно; и то же самое -- С.: они упрекают меня в безмятежности. Счастье, достигнутое не их путем, кажется им величайшим преступлением или, по меньшей мере, величайшей духовной скудостью. Эм и m-ll Z. говорят о больницах, о безобразных тамошних злоупотреблениях, о скверной кормежке больных, о беззакониях, кумовстве и шантаже, которому подчас подвергаются несчастные больные со стороны сиделок. Однако раскрыть эти преступления значит -- сыграть на руку "левым". И об этом помалкивают. И когда встречаешь в народе ужас перед больницей, он кажется -- увы! -- больше чем справедливым. Помню, однажды я захотел навестить свою племянницу незадолго до ее конца, нанял авто. о- На улицу Буало, в лечебницу, -- приказал я шоферу. Тот спрашивает: -- Какой номер? -- Не знаю. Вы сами должны знать. Это -- частная лечебница. Тогда, повернувшись ко мне, он сказал, и в голосе его слышалось все: ненависть, презрение, насмешка, горечь. -- Мы знаем только Ларибуазьер*. _______________ * Казенная парижская больница имени жертвователя графа Ларибуазьера. (Прим. перев.) _______________ Это невинное слово, произнесенное по-деревенски, нараспев, прозвучало похоронным звоном. -- Да полно, -- ответил я ему, -- сдохнуть везде одинаково можно: что в частной больнице, что в государственной... Но его восклицания у меня по спине мурашки забегали. М. Н. очень умен; чувствуется, что проблемы свои он подобрал по дороге. Он их не выносил и не родил в муках. Мне стоит большого усилия убедить себя, что я теперь в возрасте тех, кто казался мне дряхлым, когда я был молодым. О кровосмесительном характере теорий Барреса. По его мнению, нельзя, невозможно любить людей иной крови. Баррес (я читаю теперь с ожесточенной усидчивостью второй том его "Дневников"), видимо, обеспокоен тем, что отец Шопена происходит из Нанта. (Я писал об этом несколько страниц; нужно их только найти и доразвить.) Он отмечает факт, чтобы тотчас о нем забыть. Как он ловко сам себя изобличает! То же самое и о Клоде Желэ, великом лотарингце*. _______________ * Французский живописец Желэ, подписывающийся Клод Лоррэн, т. е. Клод из Лотарингии. (Прим. перев.) _______________ Упорство, с каким он отстаивает абсурд, -- вот что, может быть, больше всего и трогает в Барресе. Но чтобы лианообразная мысль его могла вытянуться ей необходима подпорка. "... закон человеческого производства. Мы знаем, что энергия индивидуума есть не что иное, как сумма душ его покойников, и что она получается только благодаря непрерывности земного влияния" (стр. 93). И наивно добавляет: "Вот где одна из основных идей, почти достаточных для оплодотворения ума, так часто возможно их применение". И действительно, вся работа его мысли заключалась в применении этой теории к отдельным случаям. Нельзя твердо сказать, что эта теория ошибочна, но, как все теории, она, по прошествии определенного времени и сыграв раз навсегда определенную роль в прогрессе человечества, станет располагать к праздности и всячески тормозить его дальнейшее развитие. И вдруг -- поразительное признание (стр. 192): "Лотарингия -- могу ли я сказать со всей искренностью, что я ее люблю?...* _______________ * Что он, действительно любит, так это Толедо, Венецию, Константинополь, Азию. (Прим. авт.) _______________ Но она проникает в не принадлежащую ей жизнь мою и, может быть, завладевает ею. Не знаю, люблю ли я ее; но, войдя в мое существо через страдание, она стала одной из причин моего развития". Лучше не скажешь. Он проявил здесь исключительную проницательность. И далее -- на стр. 215: "Моя любовь к Лотарингии досталась мне нелегко. В Лотарингии масштабы всегда ограничены (стр. 190). В десять, двадцать, тридцать лет я чувствовал себя так, как в ссылке. Я не переставал мечтать о Востоке. Мне всегда Казалось, что в этих краях я люблю лишь землю мертвецов, кладбище, сновидения, места призраков, тайны и т. д." И еще (стр.237): "Вначале она мне не нравилась. Я полюбил ее, лишь поняв, что и у нее есть мертвецы". Как будто их нет в каждой стране! "Затем это ответ на вопрос: чего ради?" (стр. 238). Необходимость искусственно подогревать интерес к ложному образу рождается у Барреса из глубокого сознания собственного оскудения. У него не встретишь реальной насущной проблемы. Ему нужно изобретать; без выдумки ему нечего было бы сказать. Отсюда -- острое ощущение небытия, пустоты, смерти; потребность "довольствоваться малым" (стр. 236). Перечел с глубокой радостью первую книгу "Wahrheit und Dichtung"* по-немецки. Попробовал в шестой или седьмой раз (по меньшей мере) осилить "Also sprach Zaratustra"**. Немыслимо. Я не выношу тона этой книги. И мой восторг перед ницше не заставит меня претерпеть до конца этот тон. В конце концов мне кажется, что он перестарался: книга ничего не прибавляет к его славе. Я постоянно чувствую в нем зависть к Христу; назойливое желание дать миру книгу, равную Евангелию. Если "Так говорил Заратустра" и более известна, чем все остальные книги Ницше, то это только потому, что это, в сущности, роман. Но в силу этого она может удовлетворить вкусы самого низшего разряда читателей, -- для тех, кому еще необходим миф. А я... как раз люблю Ницше за его ненависть к вымыслу. _______________ * Гете -- "Поэзия и правда". (Прим. перев.) ** "Так говорил Заратустра" Ницше. (Прим. перев.) _______________ "Сцены будущей жизни"*, которые я дочитываю, не дают мне никакого удовлетворения. Несколько слов предисловия заставили меня ожидать большего. Если американизм восторжествует и если позднее, после его триумфа, снова взять эту книгу, -- боюсь, как бы она не показалась детским лепетом. Высший индивидуализм должен мечтать о стандартизации массы. Нужно лишь сожалеть, что Америка останавливается на первых шагах. Да останавливается ли? Благодаря ей человечество начинает вглядываться в новые проблемы, развиваться под новым небом. Под обеззвезденным небом? -- Нет, под небом, звезды которого мы не сумели еще разглядеть. _______________ * Книга Жоржа Дюамеля. (Прим. перев.) _______________ Я полон уважения к "Демону юга" Бурже и считаю, что большое место, занимаемое им в литературе, принадлежит ему по праву. Книга эта совсем не так вяло написана, как я предполагал. В его работе нет внезапных срывов, психологических ошибок; замечания всегда верны и иногда удивительно разумны. Но когда, оставив на время "Демона юга", я принимаюсь за Гете, сразу видишь (не к чему и сравнивать, чтобы это увидеть), как высоко над холмом Бурже вздымается вершина истинного Парнаса. Он не принадлежит к величественной горной цепи, вершины которой благодаря вечному снегу всегда нечеловечески обнажены. Конечно, он счастлив и тем, что раскрывает перед нами пахотные земли, но я не думаю, что урожай с них может быть всегда съедобен. Аппетит на такие продукты проходит всегда вместе с эпохой; утилитарное искусство недолговечно, и как только оно перестает приносить пользу, оно вызывает лишь исторический интерес. Даже "серьезный" тон его книги вызывает улыбку, а отсутствие иронии к самому себе быстро вызовет и уже вызывает иронию у читателя. Ничто так не ветшает, как серьезные книги. Ни Мольер, ни Сервантес, ни даже Паскаль -- не серьезны. Они величественны. Если бы "Провинциальные письма" были серьезны, никто бы их в руки не взял. И как раз серьезная сторона творчества Боссюэта больше не имеет хождения. Да, думается мне -- через двадцать (от силы -- через пятьдесят) лет Бурже безнадежно устареет. Д-р М. находил вполне естественным выражение, теперь такое избитое: "общий паралитик". Невозможно сразу подыскать примеры, чтобы подчеркнуть нелепость этого выражения; я спросил его, можно ли сказать в таком случае: "перемежающийся малярик", -- скоротечный чахоточный", "кишечный туберкулезник". Докончил выписанную мною очень интересную и убедительную книгу о болезни Ж. Ж. Руссо. Автор все сводит к задержанию мочи; отсюда -- постепенное отравление крови и т. д. Помню я, -- когда родился Р. "R"., сиделка пришла к отцу и объявила, что ребенок "криво сикает". -- Лишь бы думал прямо, -- воскликнул М., может быть с большей долей юмора, чем благоразумия. П., который подозрителен не тем, что плохо понимает мои писания, а тем, что слишком любезно к ним относится, высказал мне свое негодование по поводу той непочтительности, с какой я говорю в "Возвращении с озера Чад" о "Смерти волка"*. Он сказал мне, что все домашние животные ревут и визжат, когда их режут; но что будь я охотник, я был бы поражен молчаливой агонией диких животных. И так он довел меня до того, что я пожалел, зачем написал эти строки. _______________ * Стихотворение Альфреда де Виньи. (Прим. перев.) _______________ Нет, конечно, я не могу принять предустановленной гармонии, как ее понимал Бернарден; но я верю, что все стремится к известному гармоническому порядку по той простой причине, что все хотя бы в малой степени негармоничное нежизненно; таким образом возмещения, размещения и т. д. восстанавливают равновесие. Ни один народ не обладал таким чувством и пониманием гармонии, как греки. Гармония индивидуума, нравов, общины. Именно из потребности к гармонии (потребности разума и, в равной мере, инстинкта) уранизму было предоставлено право гражданства. Я постарался показать это в "Коридоне". Книгу эту поймут позднее, после того как поймут, что тревога, охватившая наше общество, и разнузданность его нравов проистекают из стремления изгнать оттуда уранизм, необходимый для строго упорядоченного общества. Чем быстрее я приближаюсь к смерти, тем меньше страшусь ее. Как только почувствуешь, что страх свил в тебе прочное гнездо, и художник сдается ему и ходит перед ним на цыпочках, я пересиливаю себя и встречаю его полнейшим презрением. Мне всегда казалось, что главная добродетель человека -- уметь безбоязненно смотреть смерти в глаза; и становится противно и жалко, когда видишь, что очень молодые люди меньше боятся смерти, чем старые, которые если и не устали от жизни, то во всяком случае должны были бы с покорностью ожидать смерти. "Оставьте мертвых погребать мертвецов". Религия, именующая себя христианской, меньше всего принимала во внимание эти слова Христа. Пока я пробегаю обманчивого "Р." М, молодая финка, рядом со мной, с карандашом в руке, читает его "А". Временами карандаш опускается на книгу; верно, она нашла в ней одну из своих собственных мыслей; одну из тех, с которыми я давно уже распрощался. Нет, я не люблю беспорядка. Но меня приводят в отчаяние те, что кричат: "Спокойно!", хотя никто еще не уселся по местам. Январь 1931 год. С неослабным вниманием читаю Грассэ*; его размышления словно продолжают книгу Зибурга о Франции.** _______________ * Бернар Грассэ -- "Заметки о счастьи". (Прим. перев.) ** Теодор-Вольф Зибург -- "Француз ли бог?" (Прим. перев.) _______________ Не нравится мне у Грассэ оборот: "Ни один француз не...", ибо я, француз, придерживаюсь в этом наиважнейшем вопросе совсем другого мнения. Я не верю в человеческое "постоянство", а Грассэ им аргументирует и строит на нем свою защитительную речь. Его утверждение: "Существует известный предел сознания и добра, который человек не может переступить", и "предел этот был достигнут, лишь тот человек приобрел способность мыслить", -- абсурдно, и к тому же чисто по-французски, (увы, приходится признаться) и по-католически абсурдно. Человек стал, а не всегда был тем, что он сейчас. Тогда как же допустить, что он таким не останется на веки веков? Человек пребывает в состоянии становления. По какому праву отнимаете вы у меня надежду на прогресс? Тот, кто не допускает, что человек стал тем, что он есть, а не вышел готовым из рук творца, не может допустить, что он когда-нибудь станет иным, что его первое слово не было в то же время и последним. Эта вера кажется тем несокрушимей, чем она дурковатей, так сказать, простецкая. Так, в пьесе Обей ной говорит о боге: "Как бы он, чего доброго, не рассердился. Не святой же он в самом деле!" Тому же примеры у Пеги*, но волнующие: в голосе его слышатся слезы. _______________ * Пеги -- убитый в начале войны писатель, наиболее остро ощутивший тревогу, которая объяла лучшую часть интеллигенции, но находивший выход в религии. (Прим. перев.) _______________ Дочитал Курциуса*. Личная часть не так значительна, как хотелось бы. Как ни превосходны его исторические очерки, жажда моя зачастую остается неутоленной: куда лучше утоляет ее книга Зибурга. _______________ * Эрнст-Роберт Курциус -- "Очерки Франции". (Прим. перев.) _______________ Курциус стушевывается -- из скрытности, конечно. Но уже и эти ретроспективные картины, столь рассудочные и поданные в должном освещении, дают повод поразмыслить. Хочется, однако, знать, какую же часть занимает наследственное в психике француза, и не обязан ли он своими так четко выявленными Курциусом особенностями воспитанию, советам учителей, примеру соседей и т. д. Иначе говоря, не вышел ли бы он совсем другим, будучи воспитан в другой стране и не подозревая даже, что он -- француз. Соображаю сейчас, насколько искусственна была, например, карьера Барреса и какой она могла бы стать, если, не ведая своего происхождения, он отдался бы природным склонностям. Замечательная речь Валери*. Восхитительной серьезности, широты, торжественности, без тени напыщенности; язык оригинален, но безличен -- до того он красив и благороден. Гораздо выше всего, что пишется в наши дни. _______________ * Поль Валери -- французский академик, известный поэт. (Прим. перев.) _______________ Дочитал Книгу Зибурга. Если бы даже упреки, обращенные к нам, были справедливы (а это почти так, но это "почти" узаконивает все мои надежды), все равно дилемма, которую Зибург старается нам навязать, осталась бы неприемлемой. Ничто в его книге не может доказать мне, что для восстановления европейского равновесия необходимо, чтобы Франция вышла в отставку. Франция обязана доказать свою способность развиваться, не отвергая при этом прошлого. Весна, купленная такою ценой, равносильна банкротству. Прошлое Франции -- вот что породит ее будущее. Но как убийственно она цепка! Вспоминаются слова Валери "Сколько людей гибнут от несчастных случаем, и все оттого, что не хотят расстаться с зонтиком!" Франции незачем больше подлаживаться к чужому шагу, ни навязывать свой шаг чужим народам; сменить ногу самой, усвоить мудрость евангельского изречения: "Не вливают вино новое в мехи ветхие". Новое вино может быть и французским, -- пусть даже сначала не разберут, что оно французское. Наша страна приберегает для Зибурга (и для себя самой) немало сюрпризов; ресурсы ее богаты и не разведаны. Как ни инертно наше тесто, положи чуть закваски -- и оно взойдет. Не многовато ли трех образов на одну мысль? Неважно! Разовьем последний: тесто не любит закваски. Закваска ему чужда. Часто такая закваска (в литературе, понятно) создавала произведения восхитительные и нисколько не терявшие при этом французского духа: итальянская закваска -- Ронсара, испанская -- Корнеля, английская -- романтиков, немецкая -- тоже... Ни одна литература, может быть, не умела так, как французская (несмотря на упрек, зачастую справедливые, будто на не разбирается, где свое, а где чужое), обогащаться, заимствуя и сохраняя в то же время свое лицо, свои особенности. Можно даже сказать, что при всех качествах французского народа: ясности, точности, чувстве меры, законченности, никто не нуждается так в иностранном; без притока извне он рискует смертельно измельчать (не обладай он, с другой стороны, изобретательностью, которую он обычно пускает в ход гораздо позднее других стран). Грассэ безусловно прав, отвечая Зибургу, что Франция с давних пор исторически перегнала Германию, но заблуждается, считая старость преимуществом. Не понятое у нас превосходство Германии -- именно в ее молодости. Совсем недавно начала обращать, внимание на молодежь и Франция. Первый признак омоложения. Всем сердцем презираю я мудрость, ключ к которой -- охлаждение или усталость. Пусть те, кто отказывается верить в прогресс, именуют нас утопистами. Этим робким и консервативным умам казалось когда-то утопией всякое улучшение человеческой судьбы. "Так было, --

Страницы: 1  - 2  - 3  - 4  - 5  - 6  - 7  - 8  - 9  - 10  - 11  - 12  - 13  - 14  - 15  - 16  -
17  - 18  - 19  - 20  - 21  - 22  - 23  - 24  - 25  - 26  - 27  - 28  - 29  - 30  - 31  - 32  - 33  -
34  - 35  - 36  - 37  - 38  - 39  - 40  - 41  - 42  - 43  - 44  - 45  - 46  - 47  - 48  - 49  - 50  -
51  - 52  - 53  - 54  - 55  - 56  - 57  - 58  - 59  - 60  - 61  - 62  - 63  - 64  - 65  - 66  - 67  -
68  - 69  - 70  - 71  - 72  - 73  -


Все книги на данном сайте, являются собственностью его уважаемых авторов и предназначены исключительно для ознакомительных целей. Просматривая или скачивая книгу, Вы обязуетесь в течении суток удалить ее. Если вы желаете чтоб произведение было удалено пишите админитратору Rambler's Top100 Яндекс цитирования